Страх осуждения становится постоянным спутником такой души. Он отравляет молитву тревожными вопросами о собственной искренности. Он искажает чтение Писания, превращая каждое требование закона в новый повод для самоосуждения. Он превращает церковную жизнь в театр религиозного лицемерия, где человек играет роль святого, втайне зная о своей глубокой порочности.
Психологическое давление такой системы невыносимо для честной души. Либо человек погружается в глубины отчаяния, признав свою неспособность соответствовать требованиям, либо обманывает себя иллюзией собственной праведности, становясь духовным фарисеем. Третьего пути в синергической сотериологии не дано.
Я избрал первый путь – путь честного отчаяния. Годами моя душа корчилась в конвульсиях религиозного перфекционизма, пытаясь достичь той степени святости, которая могла бы гарантировать спасение. Каждое падение воспринималось как катастрофа, каждый грех – как предательство Божественной благодати.
Нервная система не выдерживала такого напряжения. Тело начало разрушаться под тяжестью духовного груза, который никогда не предназначался для человеческих плеч. Бессонница, депрессия, невроз – всё это было не просто психологическими симптомами, но прямыми следствиями ложного богословия.
Ибо богословие не существует в вакууме – оно имеет прямые экзистенциальные последствия. То, что мы думаем о Боге, немедленно отражается на том, что мы думаем о себе. Ложная концепция спасения неизбежно порождает ложную духовность, а ложная духовность разрушает человека изнутри.
Монергическое понимание спасения пришло в мою жизнь как целительный бальзам на кровоточащие раны религиозного перфекционизма. Осознание того, что спасение есть исключительно дело Божие, в котором человек играет лишь пассивную роль получателя благодати, сняло с моих плеч непосильный груз религиозных обязательств.
Это было подобно выходу из душной комнаты на свежий воздух. Лёгкие, привыкшие к спёртой атмосфере синергизма, жадно впитывали чистый кислород евангельской свободы. Впервые за многие годы я смог вздохнуть полной грудью, не опасаясь, что следующий вдох может стать последним.