Богословие может возносить душу к вершинам духовной свободы, где дышится легко и ясно видны горизонты вечности. Но то же богословие способно стать тюрьмой, где дух задыхается в удушающей атмосфере неопределённости и страха. Разница между освобождающей истиной и порабощающим заблуждением порой едва различима – как тонкая грань между целительным лекарством и смертельным ядом.
Психика верующего человека особенно уязвима для богословских ядов. Там, где секулярный ум может позволить себе роскошь интеллектуального безразличия, христианская душа трепещет перед каждой доктриной как перед вопросом жизни и смерти – и это правильно. Ибо богословие действительно касается вечных реалий, от понимания которых зависит не только душевное спокойствие, но и вечная участь.
Двадцать лет я питался отравленным хлебом православной сотериологии, где человеческие дела смешиваются с Божественной благодатью в ядовитый коктейль религиозного перфекционизма. Синергия – это красивое слово, под которым скрывается древняя ересь Пелагия. Обожение – возвышенная концепция, маскирующая гордыню человеческого сердца, не желающего признать свою полную немощь перед лицом святого Бога.
В этой системе координат спасение становится совместным предприятием Бога и человека. Господь простирает руку помощи, но последнее слово остаётся за человеческой волей. Благодать действует, но её эффективность зависит от нашего сотрудничества. Такое понимание превращает христианскую жизнь в мучительное балансирование на краю пропасти, где одно неверное движение может обрушить всё здание спасения.
Душа, воспитанная в таких богословских координатах, никогда не знает покоя. Она постоянно вглядывается в себя, ища признаки достаточной святости, достаточного покаяния, достаточной веры. Но достаточность никогда не приходит – ибо как может грешное сердце само определить меру своей пригодности перед Богом?