В сумерках он выходил на улицу, под свет редких уцелевших фонарей, повесив на плечо экстрактор. И совершал свой обход так же тщательно, как много лет подряд.
Их норы были повсюду. Они следили за ним, скрывая дыхание. Иногда он видел блеск их глаз и тогда сдёргивал с плеча оружие.
И стрелял.
Во время Перемирия, случавшегося ежедневно, в полдень, он чувствовал, как они ходили кругами подле того места, где находился он, но никогда не подходили ближе, чем на несколько метров. И только самые смелые осторожно заговаривали с ним. Сбивчиво, путая слова и фразы, они несли какую-то чушь, то и дело переступая лапами и оглядываясь.
Весной они откладывали яйца.
Он видел их кладки в подвалах – за всяким хламом, покрытые паутиной и слизью. Сотни яиц неправильной формы. Он сжигал их экстрактором, хотя понимал, что всех не уничтожить.
Однажды он попал в засаду.
Возвращаясь под утро в КОМНАТУ, он услышал звук, напоминающий плач ребёнка. И свернул с дороги в тупик.
Они набросились на него с яростью, с отвратительным шипением. Мерзкие пасти щелкали клыками, когти рвали кожаную куртку на полосы. Он понял, что одним экстрактором не одолеть такую свору, а помощи не будет – вот уже двадцать лет как в Городе не осталось ни одного охотника.
Он упал ничком, детонатор сработал через пять секунд.
Планарный взрыв покромсал их на куски. И первое, что он увидел, подняв голову – это свет. Он исходил из их растерзанных мертвых тушек.
Станция переливания крови
До открытия оставалось два часа, над дверью мерцал красный треугольник. Двое уже заняли очередь: женщина лет сорока с большой грязной сумкой и толстяк в расстёгнутой куртке.
«С пяти часов они здесь», – подумал я.
Толстяк посмотрел в мою сторону и отошёл к забору.
Я обогнул здание, пробираясь через завалы мусора, собравшегося здесь за десятилетия. Здание имело в плане что-то вроде буквы «П», и на задний двор звуки с улицы почти не долетали.
К двери, оббитой железом, вела дорожка и три ступеньки. Ночью выпал лёгкий снег, он покрывал всю дорожку.
Ничьих следов…