Тогда я и был вот таким прагматиком, непробиваемо тупым, лёгкой добычей для ИНОГО.
Страшного, сильного и непознаваемого.
***
…Мы сидели с Маратиком в том самом кабаке, где я встретил её.
Он выслушал мой рассказ без некоторых подробностей, знать которые Маратику не полагалось. Да он и не нуждался в них как всякий настоящий мужик.
Мы почали вторую бутылку водки.
– Лёша, я очень рад, что ты сейчас здесь, со мной, – сказал он, вытаскивая из-под веточек петрушки бутерброд с икрой.
Я смотрел на него – Марат сидел напротив, в ватнике, невообразимом своём ватнике, воротник которого был расшит стразами Сваровски. Ничего более комичного нельзя было придумать, но понятия о красоте всегда субъективны. И здесь, на севере, эти понятия хоть и доходили до мутного абсурда, но среди местного населения были в порядке вещей. Позднее я понял, что всё было рационально – и эти стразы, и штаны Маратика на гагачьем пуху, и его карабин, который никогда не стоял на предохранителе. Рациональность таких штанов-то я принял сразу, когда ещё бежал пятидесятиметровку от аэропорта до машины – мой член от холода стал напоминать пипетку, а яйца и вовсе исчезли напрочь.
В кабаке было тепло и уютно.
– Я, однако, удивляюсь.
– Чему?
– Двум вещам удивляюсь, однако. Что ты живой, это первое.
Он задумчиво смотрел в ослепительную белизну окна.
– А второе?
– Зачем ты снова приехал в Туксан?
Официант в белых брюках и длинном чёрном переднике, молоденький и, как водится, нагловатый, пробежал с подносом, уставленным длинными дорогими бутылками – в дальнем углу гуляли какие-то крутые парни. Не люблю людей с душой официантов.
– Лёш, может тебе проститутку? Здесь есть одна, из местных.
Я посмотрел на него и хотел уже вспылить, но остыл и молча налил водки прямо в фужер. Рюмки у них тут какие-то маленькие, ****ь.
Налил Маратику тоже – в фужер.
Выпили.
– Лёш, брось. Тебе повезло, ты выжил, и снова ты голову в пасть медведице суёшь! Из-за бабы…