Боль не отступала, и положение усугублялось ещё и тем, что идти приходилось по рыхлому глубокому снегу. Она упрямо шла, проваливаясь сквозь тонкий наст. Когда солнце брызнуло красными струями сквозь бурелом, Хаска добралась до поля.
Ещё пара километров…
***
Над зимовьем поднимался чёрный дым.
Она заметила следы крови на одежде – всё же кость прорвала мышцу, и боль нарастала.
Пошёл снег и ветер поднял позёмку.
***
Волки напали средь бела дня, против всех законов. Они бежали по снегу прыжками, в полной тишине. Впереди – две суки, вожак чуть позади. Хаска прицелилась и выстрелила, метя в вожака, но упала сука. Она взвизгнула, и, в последний раз рванувшись вперёд, упала в сугроб.
С глухим утробным рычаньем хищники, не останавливаясь, кинулись на Инку, выставившую руку с ножом перед собой. Сука – прямо на нож, а вожак чуть сбоку. Инка, стиснув зубы, целила между лап, в грудь, но сука дралась отчаянно. Куртка, не «Аляска», а – настоящая, из чёртовой кожи, могла выдерживать волчьи клыки.
Взвизгнув и получив удар ножом, сука отскочила, и кровь тотчас окрасила её бок. Она завертелась юлой, пытаясь достать до раны. Хаска почувствовала тяжесть тела вожака на себе – он прыгнул сзади, его смрадное дыхание обожгло шею девушки. Она отбросила палку, и, извернувшись, ударила наискосок.
Боль раскалённым лезвием прошила ногу.
***
…Она лежала на снегу, сжимая побелевшими пальцами роговую рукоять ножа. Вожак стоял прямо перед ней, и их глаза встретились.
***
По его морде струилась кровь.
– Ну, убей меня….Убей! – крикнула она.
Хаска подняла руку с ножом. В глазах её уже бежали радужные круги смерти.
Вожак не рычал, не издавал ни звука. Он просто стоял и смотрел прямо на неё.
Её рука с ножом плясала, описывая зигзаги в морозном воздухе.
***
И тогда она зашептала, быстро-плавно, словно в трансе:
Си кусимни, мин кусимни,
Си вадеми, мин вадеми.
Си булми, мин булми.
Миннги тыннгавунма
Нивун,
синнги тынгнаптун.*
(Колдовской наговор).