Через час или больше я открыл глаза. Комната наполнялась едким дымом, шкура на полу горела. Я ползком двинулся к двери, остановив дыхание – в коридорчике были вёдра с водой. Глотнув свежего воздуха, я поднялся, цепляясь за косяк, схватил ведро и открыл затворившуюся в комнату дверь – в лицо мне ударили языки пламени. Как мог, размахнувшись, я выплеснул ведро в огонь и вернулся за вторым ведром. Его там не оказалось. Тогда я открыл дверь наружу и морозный воздух ворвался в домик. Сорвав старый ватник, висящий на вешалке в коридоре, я выбежал.
Над крышей уже поднимался пар, окно светилось жёлтым светом. Я подумал, что моих сил точно не хватит потушить пожар, и у закопченной трубы тотчас взвились языки пламени…
Я долго ждал Хаску, но она не вернулась.
Утром я устроился у пепелища, собрав кое-какое уцелевшее тряпьё. До сарайчика с собаками огонь не добрался – помогло то, что ветер дул в сторону дома от сарая. К концу дня я достал консервы из нарт, кое-как накормил собак и наелся сам, хотя желания не было совсем. Я подумал, что пока есть пища, то будут жить собаки. А вместе с ними и я. На ночь я лёг вместе с ними. Словно чувствуя, что от них требуется, они улеглись вокруг. Можно было запрячь нарты, но накануне Хаска перенесла всю сбрую в домик, она исходила из каких-то своих практических соображений. Я думал, что можно было сделать в такой ситуации, но не находил ответа.
Через два дня, когда пепелище уже занесло снегом, меня нашли охотники из Волочанки. Они вызвали вертолёт, погрузили меня и сами отправились на поиски Хаски. Уже в Туксане, определив моё состояние как сильное переохлаждение и частичное обморожение, врач отправил меня прямиком самолётом в Норильск.
Провалявшись на больничной койке без малого месяц, я вернулся в Туксан, где меня уже разыскивал следователь, но Хаски там не было. Другие охотники ничего не слышали о ней, а напарники лишь сокрушённо качали головами.
Только один старый эвенк Василий, хорошо знавший здешние дела, сказал:
– Не горюй, парень. Хаска не умирает. Жди до весны – вернётся.
****