Она стояла совсем близко, в расстёгнутом полушубке, и я видел очертания её груди…. Её дыхание обжигало. Две, или три секунды прошло, пока я соображал, или скорее не соображал. А в четвёртую секунду она оказалась уже у очага и насаживала тушку на вертел. Чью тушку она там насаживала на вертел?
Я отыскал посуду в одном из сундуков – она была чистая. Но всё же не мешало её протереть снегом. Хлеб, всякая снедь, соль, сахар, чай – всё это мы привезли с собой. В нартах Хаски нашлась даже посудина со спиртом, в этих краях он был как хлеб.
В доме прогрелось…
– Лёша, а ты молодец, – сказала она, взглянув на протёртую посуду, – теперь садись и вращай вертел. Только не останавливайся, ладно? Подгорает мясо.
Она скинула полушубок и осталась в кожаных штанах и свитере. Подняв руки вверх, сняла свитер…Хаска двигалась по комнате плавно, словно была родом из семейства кошачьих. Бедра совершали волнообразные движения, изящные руки делали пассы, на первый взгляд лишние, но они словно шли изнутри, из непонятной мне Хаскиной северной природы. Они были гармоничны и совершенны.
Она вдруг остановилась и посмотрела на меня, как смотрят женщины всех времён и народов на мужчин, когда…
– Не-ет, Лёша. Крути вертел!
Хаска смотрела, наклонив голову, так как это делают собаки.
***
…Я падал с огромной высоты.
Внутри, в середине груди пылал горн, раскалённая труба. Пламя гудело, готовое вырваться наружу, но что-то мешало, и от этого незавершённого действия наступало ощущение приближающейся смерти. Перед глазами плыли стены домика, лицо Хаски, стол, очаг, сияющий оранжевым светом. Дверь открылась от порыва ветра, и в комнату ворвался снежный сугроб. Тысячи игл впились в моё тело, кости потеряли прочность, они выворачивались из суставов, гнулись, покрывались трещинами.
Всё померкло.
Я увидел мчащуюся собачью упряжку, она летела прямо на меня. Оскалившиеся пасти изрыгали клубы дыма, обледенелые полозья крушили рёбра, руки…