В оптику стало видно всё, как на ладони. Но всё равно кроме ёлок, веточек и упавших шишек на снегу я ничерта не увидел.
– Видишь три чёрные точки слева от деревьев? Пар над ними видишь? Стреляй.
Три точки я увидел. Они плясали в перекрестье с довольно большой амплитудой, но я всё же выбрал момент, удержал их, и, затаив дыхание, плавно нажал на спуск.
Приклад ударил в плечо.
Раздался сухой громкий щелчок и жёлтая гильза, отскочив от отражателя, исчезла в снегу.
– Я попал?
– Пойдём, посмотрим.
Мы направились к ёлкам.
Я увидел яркое алое пятно на снегу. Заяц! Пуля попала ему в голову. Вид крови никогда меня не смущал – насмотрелся за жизнь всякого, но в этот момент стало не по себе. Не от простреленной головы беляка, а от непонятного томящего чувства, наполнившего душу в один миг.
В живого зверя я стрелял первый раз в жизни.
Хаска наклонилась над добычей, в её руке блеснул нож. Одним движением она рассекла зайца и содрала шкурку. Отхватила голову и выпотрошила.
– Этот заяц будет наш ужин.
***
…Мы двинулись через пять минут, оставив на льду Зеты прогоревшие угли костра и шкурку убитого мной животного. Заячий мех здесь никто не брал.
– Зайца здесь много, – сказала Хаска, правя вдоль берега, – сегодня они дерут кору с берёзы, а лисы уходят на восток, там теплее. Ратуй в верховьях ещё течёт.
Как она это сказала – «ещё течёт»… И оглянулась на меня. Интересно, чем всё это кончится?
***
Тушка зайца лежала у меня в ногах. Маламуты косились на неё, пока мы не тронулись в путь. Анэ хотела подобраться ближе, но Лидо негромко рыкнул.
Мы ехали.
Через четыре часа мы уже съезжали с русла в поле, в чистое поле, которое обрамляли чернеющие густой хвоей огромные пятидесятиметровые ели. Зимовье представляло собой огороженный прожилинами небольшой участок с одноэтажным срубом.
Собаки сбавили ход по рыхлому снегу, и мы с Инной сошли с нарт.
***
Дверь в домик была заперта на церковный замок, а ключ висел на проволоке под стрехой, прямо перед дверью. Пока Хаска занималась с собаками, я отпер дверь и вошёл внутрь.