Как только я в мыслях возвращался к тому кабацкому вечеру, так перед глазами вставала она. Чем больше я думал о ней, тем больше сознание вязло в её глазах, лице, руках, плечах, в её образе. А голос! Я вспомнил тембр её голоса и вдруг с ужасом почувствовал, как у меня встаёт всё – волосы на затылке, руках и ещё кое-что. И этот лёгкий едва заметный пушок на щеках. Она была полукровкой, вне всяких сомнений. От тунгуски были только глаза – чёрные, с едва заметной раскосостью.
***
Собрание охотников, как же я мог забыть?
Да!
В среду, это через день. На базарной площади, напротив супермаркета.
…Я рванул в обеденный перерыв, меня подбросил Веня, наш электрик. Правда ему пришлось выскочить за полчаса до обеда и прогреть картер – просто так его «москвич» не заводился, если за бортом ниже двадцати.
***
На площади стояло несколько десятков упряжек, оленьих и собачьих. Охотники толпились, разговаривали, вероятно что о местах наилучшей охоты и о направлениях миграции оленей.
Хаску я увидел сразу – она выделялась ярким пятном белоснежной шубки, отороченной стильным узором по низу и повторяющимся на плечах и капюшоне.
Она смотрела на меня, я – на неё.
– Здравствуй Алёша. Пришёл?
– Пришёл.
– Зачем?
– На тебя посмотреть.
Она прятала лёгкую улыбку в мех воротника. Глаза, без следов косметики, тянули в себя, а губы – полные, горели алым на морозе.
– Слышала про твои подвиги. Ты мужчина, Алёша.
Я не знал, что сказать. Надо было что-то сказать.
– Это твои собаки?
– Да.
Она что-то произнесла по эвенкийски, и самая крупная собака поднялась и подошла ко мне. Хаски всегда достаточно крупные, но с собаками я всегда ладил.
Она обнюхала меня, посмотрела в глаза и легла рядом.
– Это Лидо. Ты ему понравился. Завтра я еду в тундру, на заимку Зета. Будет песец.
– Одна?
– Да. Хочешь, поедем вместе?
Хаска улыбнулась, широко и задиристо, чуть приоткрыв губы. И я почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Самое глупое, что могло зародиться в такую секунду в голове – это фраза о том, что завтра нужно на работу.