Молчание длилось бесконечно, но для них равнялось мгновению. Они наблюдали. Видели планету, покрытую зеленеющими руинами. Разглядывали существ, медленно и бесцельно бредущих по её поверхности. Существ, которые когда-то называли себя людьми. Теперь это были просто биологические автоматы высшего порядка, лишённые главного – внутреннего огня, внутренней борьбы, внутренней боли.
– Ну что ж, – нарушил тишину Первый. «Голос» прозвучал плоско, без прежней бездонной глубины. В нём не было упрёка, не было торжества – лишь констатация очевидного, тяжёлого, как бетонная плита, факта. – Опыт завершён. Результаты… налицо. Ты всё ещё веришь, что мы сняли леса и увидели чистое здание духа?
Второй молчал. Сияние его пульсировало робкой, стыдливой грустью. Он вглядывался в помутневшие глаза старика, сидевшего на краю разрушенного города. В этих глазах, мелькнула и погасла та самая, последняя, одинокая слеза. Он видел не человека, а его идеальную, страшную оболочку.
– Они не рухнули, как ты предсказывал, – наконец, произнёс Второй, пытаясь найти хоть какой-то просвет в катастрофе. – Они выжили. Видишь? Они адаптировались.
– Это не жизнь, – отрезал Первый. – Это существование органической материи. Ты сравниваешь алмаз с куском дерьма, заявляя, что дерьмо тоже существует. Да, существует. Но в нём нет ни блеска, ни твердости, ни ценности. Ты убрал не болезнь. Ты вырезал саму душу. Ты лишил их не страха – отнял у них право выбора. Ибо какой выбор может быть у того, кто ничего не боится? Кто не боится упасть, не боится ошибиться, не боится потерять? Выбор лишён смысла, когда за ним не стоит дрожь ответственности.
– Я… я думал, что за страхом скрывается нечто меньшее, – признался Второй, и его «голос» дрогнул от редкостного для таких сущностей чувства – сомнения в себе. – Я думал, страх – это шоры. Что, сняв их, они увидят безграничный луг истинной свободы, некий эдем духа.