Провал. Глухая бескрадь, оглушающая, как взрыв в космосе. Он знал разумом, что такой механизм в нём был, как знает человек, что у него есть печень или селезёнка. Но сам пульс – то тонкое, невыразимое чувство, что шептало «этому помоги, а этому нет» – вымер. Исчез. Он утратил не память – утратил самую суть, способность различать соль и пыль под солнцем. Осталась одна голая, бездушная функция: «прозвучал запрос – должно последовать исполнение». Без разбора, без понимания, без внутреннего судьи, что сидел в нём прежде, неподкупный и строгий.
Подойдя к двери, он уставился на улицу мутными глазами. Люди спешили по своим делам, каждый со своей бедой и радостью. А он сознавал – теперь, коль любой из них зайдёт и попросит Паузу, хоть для спасения дитяти, хоть для отыскания потерянной пуговицы, – рука сама потянется к рычагу, будто чужая. Он стал инструментом совершенным, безупречным в своей работе. И – абсолютно слепым, как крот.
Арвид обернулся, почувствовав на себе тяжёлый, неотступный взгляд. Она стояла в самом углу мастерской, в сгустившейся тени меж стеллажей, и в её белых, восковых руках покоились не песочные часы, не весы – а старый, сломанный компас. Стрелка, оторванная от сердцевины, бестолково и беспомощно вращалась, не находя ни севера, ни юга.
Она смотрела на него. И в её глазах, глубоких и печальных, не было скорби. Лишь глубочайшее, бездонное понимание. Понимание той страшной цены, что он только что заплатил. Отдал он не прошлое – он отдал будущее. Саму возможность выбирать. Последний рубеж, что отделял осознанный поступок от слепого, безразличного действия стихии.
Медленно и беззвучно она повернулась и ушла, растворилась в сгущающихся сумерках, оставив наедине с новой, незнакомой, и оттого ещё более страшной пустотой. С пустотой без ориентиров, без права выбора, без того тихого голоса, что всю жизнь шептал на ухо самое главное: «Зачем».