Арвид, незримый свидетель этой метаморфозы, наблюдал, затаившись. Видел, как спадает, как стекает с её лица страшная, исказившая его гримаса, сменяясь сосредоточенной, отрешённой серьёзностью бывалого следопыта, что читает по слогам великую, открытую книгу природы. Как в глазах её вспыхивал уже не проблеск надежды – нет, то была полная, непоколебимая уверенность.
Щелчок. Резкий, сухой, ровно взвод курка.
Мир вздрогнул всем своим телом, рванулся вперёд, подхваченный неудержимым потоком.
Звуки леса, птичий щебет, шелест листвы – всё это схлопнулось обратно с внезапной и оглушительной силой. Женщина стояла на том же месте, но её будто подменили. Плечи, сгорбленные прежде под тяжестью отчаяния, теперь расправились. Взгляд, ещё недавно мутный, стал острым, цепким, зорким. Она уже не металась слепо – сделала единственный, но уверенный шаг в сторону старой, едва заметной тропы, что вела к дуплистому дубу, двинулась вперёд. Шаги, ещё недавно порывистые и бесполезные, стали вдруг экономными, точными, полными новой, страшной решимости.
Арвида там уже не было.
Он ощутил себя в мастерской, точно вросшим в пол, недвижимый, как старый, замшелый валун. Не чувствуя ни усталости в подкошенных ногах, ни подступившей к горлу тошноты – лишь одну неистовую, оглушающую пустоту, что разлилась внутри выжженной лавиной. Функция выполнена. Дело сделано.
Потом… он попытался нащупать внутри себя. Не вспомнить умом – ощутить нутром, кожей, тем самым глубинным чутьём, что всегда, как верный пёс, вело его безошибочно. Тот внутренний голос, тихий, но властный, что нашептывал: этому человеку, вошедшему в мастерскую, нужна пауза до зарезу, жизнь висит на волоске, а тот – просто суесловит от скуки. Тот самый внутренний компас, что все эти долгие годы безошибочно вел его, указывая, где подлинная нужда, а где – мимолётная прихоть.
И – ничего не отозвалось.