Спуск в подвал, в святая святых, был отработанным, до мелочей знакомым действием. Тело двигалось само, повинуясь давно вписанной в мышцы программе. Хронометр ждал их там. Безразличное сияние в подвальной мгле казалось теперь единственной неизменной константой во всей вселенной. Прикосновение к рычагу. Ожог. Давление. Боль. Всё это было фоном, шумом системы.
Волевое усилие.
Щелчок.
Тишина.
Пустота.
Исчезло всё: и тяжёлый, привычный дух машинного масла, и острый, колющий – металла. Их сменила Великая Тишина, пустота такая абсолютная и выхолощенная, что закладывало уши.
Перестала существовать не одна лишь мастерская – рухнуло, распалось на части само мироздание. И застыли они в этом белесом, безвоздушном межвременьи, где не было ни дыхания, ни тяготения. А в центре этого Ничто, мерно, как живое сердце мира, пульсировал Он.
Лес. Но не тот, что виделся ей прежде, – не ослепляющая, хаотичная громада стволов, наводящая первобытный ужас. Нет, он явился ей – а через её воспалённое сознание и Арвиду – системой идеальной, кристально ясной и непреложной. Каждая травинка, примявшаяся под чьей-то ногой, каждая зарубка на сосновой коре, каждый обломанный сучок светились изнутри ровным, читаемым сиянием, слагаясь в карту безупречную и однозначную. Карту одной-единственной тропы. Не её тропы – пути ребёнка.
И сознание женщины, вдруг отринувшее узы паники и того животного, слепого страха, что гнездится под сердцем, воспарило над этой дивной картой. Оно уже не металось в поисках – оно, затаив дыхание, читало. Считывало след мальчишеского башмачка, уводящий в самую чащобную глушь, к старому, дуплистому дубу, о который он, должно быть, споткнулся, а оттуда – вправо, к ручью… Мысленный процесс был отточен, ясен и безжалостно холоден, словно работа слаженного механизма. Места ужасу не осталось – лишь одно чистое, незамутнённое знание, что она извлекала из оцепеневшего, остановленного мира.