Он медленно подошёл к окну, вжавшись ладонями в стылый камень подоконника, и уставился на спящий внизу город. На тёмные, угрюмые крыши домов, на грозные, устремлённые в небеса иглы собора, на тусклую, едва отсвечивающую лунным светом ленту реки. Он пытался нащупать внутри себя что-то живое, какое-то чувство. Чувство принадлежности к этому пепелищу. Чувство родины. Ту смутную, глубинную, животную связь с землёй, что вскормила предков, с людьми, чья речь была и его речью. Тем самым чувством, что заставляет человека сжимать кулаки при виде врага, расправлять плечи от гордости за былую славу, сжиматься от стыда за поражения.
И – ровно ничего.
Зияла лишь бездонная, первозданная пустота. Абсолютная, оглушающая, как удар колокола. Знание о родине осталось – сухое, выверенное, энциклопедическое. Но само чувство – то горячее, слепое, инстинктивное пламя патриотизма – выгорело без остатка. Исчезло. Стерлось, как стирается монета от долгого обращения. Взгляд скользил по городу, как по абстрактной карте, по набору случайных архитектурных форм. Ни гордости, ни стыда, ни связи. Он превратился в гражданина из ниоткуда, в человека без флага, без страны, без корней. Последняя, самая тонкая нить, связывающая с обществом, с коллективным «мы», – лопнула тихим, незримым всполохом.
Арвид обернулся. Она стояла у него за спиной, гораздо ближе, чем когда-либо прежде. Тёмные, бездонные глаза смотрели на него с неким окончательным, бесповоротным, почти математическим пониманием. В тонких, бледных руках она держала не предмет, а… знамя. Древко с наконечником и свисавшим с него полотнищем. Абсолютно белым, девственно чистым, лишённым каких бы то ни было гербов, символов, самих намёков на цвет. Совершенно белоснежным.
Молча, без тени ожидания, она протянула ему это белое знамя. Жест был кристально ясен, как удар клинка: вот твой стяг. Вот твоя страна. Вот твоя принадлежность. Великое ничто. Пустота.