Арвид, безмолвный свидетель, наблюдал. Видел, как сознание незнакомца, освобождённое от пут плоти и долга, парило меж двух свитков. Оно не размышляло – взвешивало. Вбирало в себя не слова, а бесчисленные мириады судеб, что прорастали из каждого решения стальными кольцами исполинской кольчуги: слёзы вдов, стоны сирот, пепелища, горький хлеб позора, сладкий яд предательства. Мгновения растягивались в бесконечность чистого, незамутнённого познания, в бездушную и точную арифметику вечности.
И в этом чистом вакууме, где было выжжено малейшее семя гордыни, свершилось главное. Родилось решение. Не как вспышка или озарение, слепящее и быстротечное. Нет. Оно вызревало медленно, неотвратимо, как алмаз в чреве горы, под гнётом невообразимой тяжести. Оно выкристаллизовывалось из самого хаоса возможностей. Это был уже не личный выбор монарха. Это было – Решение. Явление природы. Закон. Приговор истории, вынесенный ею же самой.
Щелчок. Резкий, сухой.
Мир рванулся вспять.
Звуки ночного замка, точно тяжёлое, грубое сукно, обволокли его вновь. Возвращались они не сразу – поодиночке: сначала далёкий, мерный скрип половиц, потом металлический лязг караульного оружия, доносящийся словно с морского дна. Незнакомец стоял посреди своего кабинета, недвижимый, как монумент, и смотрел в затемнённую пустоту пред собой. На лице не читалось ни ликования, ни облегчения. Он выглядел… исчерпанным до дна, выскобленным досуха. Но – спокойным. Непоколебимо, даже страшно спокойным. Решение было принято не умом, но всей его измученной, истерзанной долгом плотью.
Арвид стоял в мастерской. Незнакомец исчез, растворился в ночной мгле так же бесшумно, как и возник из неё. И вновь – провал. Безотчетное, оглушающее своим абсолютом беззвучие. Пустота везде: в углах, под сводами, в самой груди.