Он замер посреди застывшего царства времени, и взор, тяжелый, остроконечный, скользнул по Арвиду, по пыльным скоплениям веков, по осколкам прошлого на полу. Во взгляде этом не было ни презрения, ни любопытства – лишь сухое признание свершившегося факта.
– Мне сказали, ты даруешь время, – произнес он. Голос был тих, но отточен, как клинок дамасской стали, способный рассечь самую густую пелену молчания. В нем не звучало вопроса, лишь очевидное утверждение. – Не богатство, не власть. Время на раздумье. Лишь это мне и нужно.
Арвид хранил молчание. Механизм не требовал словесных подтверждений. Сама плоть пространства сгустилась от наличия просьбы. Давление, исходившее от этой фигуры, было иным – не личным, не человеческим. Оно было сродни давлению гигантских тектонических пластов, готовых сдвинуться и изменить лик земли. Бременем судьбы целых народов.
– Завтра утром, – продолжил незнакомец, не отрывая пронзительного взгляда, – будет подписан документ. Один из двух. Один означает огонь и сталь, что пожнут тысячи. Другой – мир, от которого горько и стыдно, мир, что выскребет казну без остатка и обречет на нищету и унижение грядущие поколения. Советники ссорятся. Одни вопят о чести, другие – о хлебе насущном. – Он сделал паузу, и в глубине непроницаемых глаз, на миг, мелькнула и была сразу сожжена долгом тень чего-то, что у обычного человека зовется изнеможением.
– Но решение за мной. Лишь за мной. А я не вижу пути. Вижу лишь западню. Или реки крови, или море слез. Мне нужен миг. Одно-единственное мгновение беззвучия. Без шепота придворных советников, без тяжести короны на челе. Чтобы услышать не голос правителя… а голос человека. Если он во мне еще не угас.
Это не была просьба. Это была констатация высшей целесообразности. Так констатируют необходимость послать в пекло целые армии. Приказ, отданный самому себе.
Арвид поднялся. Движения были плавны, лишены малейших эмоций, точны и бездушны, как ход величайшего механизма. Он молча развернулся и пошел к лестнице. Правитель – ибо иным он быть не мог – без тени сомнения последовал за ним, и шаги его были бесшумны, но полны незримой, гипнотической власти.