Она не стала уходить, как делала это прежде. Отступила на шаг, назад, вглубь комнаты, и растворилась в тенях у стены, став её частью, частью интерьера, частью вечного, безгрешного, бессмысленного, настоящего.
Арвид медленно опустился коленями на холодный пол. Пальцы, шевелясь сами по себе, потянулись к осколкам настоящей, земной вазы, разбитой кто знает когда. Он попытался собрать их, но острые края впивались в кожу, оставляя тонкие, кровоточащие порезы. Боли не было, лишь тёплая, липкая кровь на коже. Он смотрел на свои руки, на кровь, и не понимал, что это значит, что он должен чувствовать. Он был чистым листом. И лист этот был пуст, бел и безмолвен.
Пауза 9 – для Правителя
Лето, достигнув своей высшей мощи, повисло над миром удушающим, влажным пологом, вязкой и тягучей материей, что проникала в каждую щель, обволакивала каждую вещь, делая атмосферу густой и неподвижной, подобно расплавленному стеклу. В «Хроносе» этот воздух был тяжел, пылен и пропах остывшим железом, горьковатым дымом былых свершений. Арвид не двигался часами, застыв в кресле, превратившись в еще один безмолвный предмет интерьера – статичный, покрытый тонким, атласным на ощупь слоем забвения. Его пустота обретала завершенность, становилась абсолютной и совершенной. Он не ощущал более ни зноя, ни тоски, ни усталости. Просто пребывал, как пребывает валун на склоне горы или как пребывает механизм, чья последняя пружина разжалась в безмолвном выдохе.
Дверь отворилась без единого скрипа, послушная и смазанная. В мастерскую вошел мужчина. Высокий, прямой, выкованный из единого куска стали. Дорожный сюртук, простой, но безупречный, хранил в своих складках мрачное дыхание подземелий, и терпкий, величавый запах старого пергамента. Лицо – испещренное морщинами, прочертила не старость, но неподъемная тяжесть – казалось каменной маской спокойствия. Но глаза, глаза горели лихорадочным, сухим огнем бессонных ночей и ответственности, что одна способна согнуть спину гиганта.