Оглушительным пушечным выстрелом в тихой гавани, прозвучал запоздалый стук приклада о дверь. Дверь «Хроноса», верная и непокорная, жалобно затрещала, но выстояла, удержав натиск грубой силы.
– Чёрт! Кажется, проскочил! В переулок! За ним! – прорвался сквозь древесину яростный, охрипший от напряжения крик.
Тяжёлые, грубые шаги, ломая безмолвие, удалились в неверном направлении, затихли вдали, унося с собой слепой гнев и уверенность в правоте.
Арвид стоял в мастерской. На том же самом месте, где и был, неподвижный, как истый страж этого храма безвременья. Грохот и крики за дверью, уже отзвучавшие в реальности, всё ещё звенели в ушах призрачным, неумолкающим эхом. Беглеца не было. Он исчез, ровно и не существовал вовсе.
Он должен был чувствовать что-то. Хоть что-то. Глубокое удовлетворение от выполненной функции? Пресыщение от игры в провидца? Но не было ничего. Лишь безмерный ноль, оглушительная пустота на месте того, что люди называют душой.
Взгляд, мимолётный и безразличный, упал на маленькое, чёрное пятно на полу – каплю крови, оставленную раненым парнем. И вдруг… внутри него, в глубинах отлаженного механизма, что-то дрогнуло. Он попытался вспомнить. Не абстрактное знание, а нечто очень конкретное, выжженное в памяти стыдом. Свой самый первый, по-настоящему серьёзный проступок. Не детскую шалость, а нечто, за что ему было мучительно, обжигающе стыдно. Ту самую ложь, воровство, подлость – что-то, что грызло изнутри годами, что стало тем горьким уроком, что выковало его моральный кодекс. То, о чём он с содроганием вспоминал даже спустя долгие годы, ощущая прилив жара к лицу.
И – ничего.