Арвид смотрел на беглеца. Бездонное ничто внутри, казалось, не дрогнуло. Не шевельнулось в нём ни искры сочувствия, ни тени страха. Но система, выверенная до микрона, отлаженная, как безупречный хронометр, в этот миг дала внезапный, непредусмотренный сбой. Это был сценарий, которого не существовало в его логических схемах. И всё же некий глубинный, дремлющий алгоритм сработал: он гласил, что есть страдание – требуется Пауза. Его собственный, мёртвый, алгоритм, последний обрубок когда-то существовавшей программы.
Молча, даже не удостоив взглядом дверь, за которой бушевала гроза закона, он развернулся и машинально переставляя ноги, пошёл к лестнице, что вела в сырой подвал. Парень, не понимая, но видя в этом жесте единственную, последнюю соломинку спасения, ринулся за ним как утопающий, что хватается за призрачную ветвь. И в этот раз Арвид не остановил просителя. Безразличие было тотальным, безмерным, оно стало его сутью и щитом.
Спуск. Глухие каменные ступени, поглощающие шаги. Воздух, густой от холода и вековой пыли. И Хронометр. Сияние его в подвальной тьме казалось теперь единственным источником света во всём мироздании, одинокой звездой в абсолютной пустоте.
Прикосновение к рычагу. Ожог, пронзающий плоть морозным током. Давление. Боль. Всё это было привычным, почти сакральным ритуалом, набором сигналов, давно утративших какой-либо смысл. И затем – волевое усилие. Последний, финальный остаток сбоившей программы, последний вздох механизма, имитирующего жизнь.
Щелчок.
Безмолвие.
Провал. Растворение.
Ночь встретила резким, обжигающим холодом, сменив спёртый, застоявшийся воздух подвала. Они стояли в узком проеме, залитом густыми тенями, на выходе из всё той же мастерской, что казалась теперь лишь декорацией к разыгравшейся человеческой драме. И сама постановка эта застыла во внезапном, непостижимом безвременье.