Девушка ахнула, и этот возглас прозвучал как вздох самой вселенной. Она прижала его слабеющую руку к своей щеке, застыв в этом мгновении абсолютного, безмолвного понимания, в этом высшем таинстве окончательного прощания, которое навеки останется жить в ней.
Щелчок. Резкий, сухой.
Мир, замерший в хрустальном безмолвии, содрогнулся, треснул и рванулся вперёд с такой ослепительной, такой жестокой скоростью, стремясь наверстать упущенное, вырванное у него силой мгновение.
Дыхание старика – та нить, что ещё трепетала в груди, – оборвалось. Окончательно. Бесповоротно. Тело, бывшее сосудом стольких лет и стольких чувств, безвольно обмякло, смирившись с небытием. Девушка рыдала теперь громко, надрывно, и в этих рыданиях, вырывавшихся из глубины израненной души, было не только безудержное страдание, но и странное, пронзительное облегчение, и безмерная благодарность за дарованный миг истинного прощания.
Арвида в комнате уже не было.
Он стоял в мастерской, в царстве тикающего металла, застывшего янтаря, и не чувствовал ничего. Ни привычной тошноты, ни сокрушительной усталости, выжигающей душу. Лишь полую внутреннюю пустоту, великую и безразличную. Он сделал то, для чего был создан. Функция была выполнена. Механизм сработал безупречно.
И тогда взор его, прозрачный и отстранённый, упал на старую фотографию в замысловатой рамке, пылившуюся на камине. На ней был запечатлен он сам, ещё мальчишка, с ясным, незнакомым теперь взглядом. И старик, с окладистой, седой бородой, с удивительно добрыми, мудрыми глазами, которые одни лишь не поддались суровости выражения. Его дед. Тот, чьи руки, умелые и тёплые, пахли деревом и лаком, учили первым, самым важным тайнам ремесла, вкладывая в пальцы внука не просто инструменты, но саму душу вещей.