И вот они стояли у ложа. Ложа, на котором, под лоскутным одеялом, укрывшим последней земной печалью, лежал старик. Он был худ до прозрачности, до той страшной, хрупкой грани, где человеческая плоть начинает уподобляться пергаменту, сквозь который просвечивает вечность. Глаза были закрыты, рот приоткрыт в судорожном, предсмертном полувдохе. Дыхание, ещё недавно тихое и прерывистое, теперь замерло, отринутое безвозвратно. Рука, лежащая поверх одеяла, застыла в полусогнутом положении, застигнутая в момент последнего, несостоявшегося жеста.
Девушка замерла на коленях у постели, приникнув к грубому одеялу, всё её существо, каждое напряжение скорбных плеч, выкрикивало беззвучное, отчаянное рыдание. И комната в ответ застыла в оцепенении, в великом и страшном молчании остановленного мгновения: луч пыльного весеннего солнца, пробившийся в оконце, муха, замершая на самом краю тени, застывшая на закопчённой стене – всё стало частью грандиозного и неподвижного полотна.
Арвид, незримый свидетель, дух из иного измерения, наблюдал. Его сознание, не дрогнув, впитывало картину, фиксируя малейшее движение, рождённое в толще этой густой, желеобразной временной паузы. Он видел, как девушка, преодолевая гнетущую, вязкую тяжесть не-времени, медленно, с нечеловеческим усилием поднимает голову. Как лицо её, залитое беззвучными слезами, обращается к деду. И тогда хлынули слова. Те самые, ради которых и был призван он, мастер Паузы. Слова любви, бесконечной благодарности, прощания. Они лились тихим, прерывающимся, но неудержимым потоком, согревая своим человеческим теплом мертвенно-неподвижный, стылый воздух.
Потом она замолкла, склонив голову, вся, превратившись в слух, в ожидание, в смиренную, исступлённую мольбу. И случилось оно. Чудо, вырванное у вечности силой её воли. Веки старика, медленные и тяжёлые, налитые свинцом, приподнялись. В глазах, затуманенных болезнью и близостью небытия, возник проблеск – ясный, чистый, последняя ослепительная вспышка сознания, ума и безграничной любви. Иссохшая, почти невесомая рука дрогнула, и пальцы, тонкие, слабые, с невероятным усилием жизни сомкнулись вокруг её запястий. Губы шевельнулись, и родился шёпот. Всего одна фраза. Короткая, кристально ясная, наполненная таким глубоким чувством, что сама ткань остановленного времени, казалось, содрогнулась, затрещала по швам, не в силах сдержать напора этой последней, прощальной правды.