Арвид смотрел на неё. В глубине его существа, в том обледенелом провале, что стал новой сущностью, не дрогнула ни одна струна, не шевельнулось ни одно подобие жалости. Но механическая, отточенная до идеала часть – та, что давно подчинила себе всё остальное – сработала безотказно, как того требовал безжалостный закон. Здесь был запрос. Требовалась Пауза. Его единственная функция. Роковое предназначение.
Молча, с непроницаемым лицом статуи, он кивнул. Девушка, не ожидавшая даже этого призрачного согласия, замерла, а потом кивнула в ответ, с бесконечной благодарностью принимая молчаливое понимание, этот странный союз в безмолвии.
Спуск в подвал был отработанным, до автоматизма. Тело перемещалось само, повинуясь не мысли, но воле механизма, игнорируя кандальную тяжесть в ногах, леденящий ужас, подкатывающий комом к самому горлу. Хронометр ждал. Мертвенное, безразличное свечение казалось теперь единственной константой, последней точкой опоры в рушащемся, погружающемся во мрак мире.
Прикосновение к рычагу. Ледяной ожог, пронзающий до костей. Давление. Боль. Всё это было лишь фоном, не более чем шумом великой и бесчувственной системы, в которую он превратился. И затем – волевое усилие. Но не его воля владела рукой – это была воля самого механизма, древняя и неумолимая, требовавшая неукоснительного исполнения заложенной программы.
Щелчок.
Тишина
Вакуум. Растворение.
Запах мастерской, густой, привычный, пронизанный едким духом машинного масла, растаял, рассеялся, уступив место иному – тяжёлому, спёртому, насквозь пропитанному смрадом бедности, неторопливого угасания и горьких лекарственных настоек воздуху. Им вторил сладковатый, пыльный дух сушёных трав, разложенных у изголовья, – последняя, тщетная ограда от неминуемого.