Арвид должен был чувствовать в этот миг облегчение. Должен был испытывать глубокое удовлетворение. Он спас человека. Помог воцариться справедливости, этой хрупкой птице, вырваться из клетки беззакония.
Но не почувствовал ничего. Ровным счётом ничего.
Он попытался насильно вызвать в себе картину справедливости – то самое острое, жгучее чувство, что заставляло кровь бурлить и кипеть при виде несправедливости, заставлявшего сердце трепетать от радости при виде торжества права. Оно было… здесь. Где-то на дальней периферии памяти, как факт, как теорема. Он знал, что такое справедливость, понимал её концепцию, её математическую и юридическую формулу. Но само чувство, тот самый эмоциональный отклик, тот внутренний компас, что с детства безошибочно указывал на «правильно» и «неправильно» – исчез. Стерся, как стирается монета от долгого обращения. Осталась лишь безжизненная, мёртвая схема. Как закон, лишённый духа милосердия. Как приговор, лишённый человеческого понимания.
Ноги сами, помимо воли, привели к окну. Взор, остекленевший и пустой, выхватил из заснеженной мглы улицы сцену: богатый извозчик, разъярённый и крикливый, отбирал у мальчишки-разносчика, этого замёрзшего воробышка, последние жалкие гроши. Раньше его бы затрясло от праведного, бессильного гнева, от острого, режущего желания броситься туда, вмешаться, защитить. Теперь же он лишь бесстрастно констатировал факт: это не справедливо. Без гнева. Без сострадания. С полным, спокойным безразличием стороннего наблюдателя, для которого всё сущее – лишь набор движущихся фигур.
И тогда он увидел её.
Она стояла прямо посреди улицы, в самом эпицентре метели, и снег, бешеный и слепой, кружился вокруг неё белой пеной, но не смел коснуться складок тёмного, строгого платья. Она взирала на него. Прямо в него – через стекло, через метель, через вечность. В руках, воздетых, как для вечного суда, держала старинные, бронзовые, почерневшие от времени весы – древний символ правосудия. Чаши их качались, находясь в идеальном, математическом равновесии. Лицо было неподвижным и строгим, высеченным из мрамора, лишённым и возраста, и пола, – настоящий лик самой Фемиды. Но в глазах – в бездонных, тёмных, знающих всё глазах – читалась не печаль и не гнев, а нечто иное, куда более страшное. Признание. Она видела, что он, Арвид, наконец-то добрался до сути их страшной сделки, до самой сердцевины приносимой жертвы. Он потерял не просто память о радости – потерял саму мораль, саму способность чувствовать различие между добром и злом. Стал чистым, бесстрастным инструментом, лишённым собственной шкалы ценностей, проводником высшей, безличной и беспощадной Справедливости.