Потом пространство, содрогнувшись, вновь обрело форму. Проявился массивный стол, тяжёлое, знакомое перо во вновь обретшей плоть руке. Облик, на который вернулись все морщины, изменился неузнаваемо. С него ровно стёрли маску панического ужаса, оставив лишь обнажённую печать познания. Но сквозь эту печать пробивался новый луч – ясность. Та самая, что добывается не в спорах и изучении кодексов, а в безмолвном диалоге с вечностью.
Он вернулся к столу, не удостоив лежащие перед ним бумаги даже мимолётным взглядом. Пальцы уверенно взяли перо, но потянулись не к готовому приговору. Он достал из ящика чистый, девственный лист и начал писать. Быстро, уверенно, без малейшего колебания, без единой помарки. Писал не приговор – запрос. На вскрытие всех улик, на допрос всех свидетелей, на отсрочку, купленную ценою собственной карьеры и спокойствия. Слова ложились на бумагу твёрдые, выверенные, отлитые в тигле пережитого откровения, рождённые не страхом перед ошибкой, но пробудившейся, очищенной и закалённой в священном пламени пустоты совестью.
Щелчок. Резкий, сухой.
Замерший на краю бездны мир, вздрогнул всем своим веществом, судорожно рванулся вперёд, и время, сорвавшись с паузы, помчалось с утроенной, неистовой скоростью, наверстывая упущенное.
Арвид стоял один в своей мастерской, опираясь о косяк двери, ведущей в подвал, и чувствовал, как подкашиваются ноги, точно выпили из них всю костную силу. Знакомая волна тошноты и опустошения накатила тяжёлой, солёной волной, но на этот раз она была иной – не обжигающе-горячей, а леденяще-холодной, пронизывающей до самых глубин остывшей души.
Сделав несколько неуверенных шагов, он пытался осмыслить произошедшее, облечь в слова то, что было пережито там, в безвременье. Взгляд, блуждающий и отсутствующий, упал на газету, брошенную поперёк стола. Кричащий заголовок говорил о громком процессе. Рядом – портрет того самого судьи, объявившего о неожиданном переносе заседания, о необходимости нового, дополнительного расследования. Текст сообщал о возмущении общественности, но решение было принято, и в формулировках сквозила уже не паника, а непоколебимая, железная воля.