Исчезло всё. Не просто звуки – исчезла сама возможность звука. Растворились стены, испарилась давящая тяжесть мундира, улетучился гнетущий груз тысяч ненавидящих или умоляющих глаз. Не осталось ни советников, ни подсудимого с его бездной отчаяния в глазах, ни даже собственного имени, этого ярлыка, прибитого к плоти. Остался лишь он – судья – голое, стерильное сознание, лишённое оболочки, титула, памяти о всех прошлых приговорах, этот одинокий дух, забредший на окраину мироздания. И перед ним, парящие в белесом, безвоздушном пространстве межвременья, два листа. Они светились ровным, призрачным светом, и на них не было ни гербовых печатей, ни витиеватых подписей – лишь два слова, выжженные огнём неумолимой судьбы, кристально чистая суть выбора, доведённая до математического абсурда: КРОВЬ на одном. ЖИЗНЬ на другом.
Арвид, всевидящий дух-свидетель, наблюдал из тьмы. Он видел, как сознание человека, наконец-то освобождённое от тирании плоти и удушающих пут общества, медленно, с неотвратимостью небесного светила, движимое лишь гравитацией собственной совести, стало вращаться вокруг этой дилеммы. Оно не судило, не размышляло, не взвешивало – оно созерцало. Без паники, без страха, без смертельной усталости. Секунды растягивались в века, минуты – в эпохи чистого, незамутнённого познания добра и зла.
И в этом вакууме, где не было места человеческим эмоциям, где само пространство было слишком тонким для них, медленно, как проявляется изображение на древней фотопластине, родился вердикт. Не вспышка озарения ослеплённого смертного, а неотвратимое, величественное проявление Истины из первородного хаоса. Это было не его, личное, частное решение судьи. Это было Решение как таковое, рождённое в горниле абсолютного космоса.