Ждал и Хронометр. Мягкое, безразличное сияние в сыром полумраке подвала казалось ядовитой, циничной насмешкой над всеми человеческими муками, над тщетностью их метаний и болью их совести. Тонкая, неумолимая ртутная струйка плыла, безжалостно отсчитывая вечность, в которой для человеческих сомнений и страданий не было и не могло быть никакого пристанища.
Прикосновение к рычагу. Ледяной ожог, уже знакомый, как приветствие старого, ненавистного врага. Давление. Чудовищное, необоримое, взгромоздилось на плечи многопудовой тяжестью небесного свода. Казалось, кости вот-вот треснут, не выдержав чудовищной ноши остановленной вечности. Боль стала фоном, частью великого и ужасного ритуала. И лишь одно последнее волевое усилие – последний оплот опустошённой, истерзанной личности – противостояло ей.
Щелчок.
Безмолвие.
Тишина предельная, немыслимая. Сама вечность затаила дыхание, и мироздание, скрипящее своими бесчисленными шестернями, остановилось, замерло в неописуемом изумлении перед актом человеческой воли. За стенами мгновенно испустил дух завывающий ветер, и мир погрузился в бездну безмолвия, более глубокого, чем самая глубокая могила.
Наступила пустота. Полное, окончательное растворение.
Влажный, пропитанный запахом столетий холод подвала бесследно растаял, сменившись иной, неземной субстанцией – сухой, стерильной, леденящей душу прохладой. Но это была не прохлада зала суда, с его тяжким воздухом, насыщенным испарениями страха и пота. Это было Ничто. Абсолютная, выхолощенная, беззвёздная пустота первозданного хаоса, лишённая формы и массы. И в эту пустоту проник, казалось, сам запах вечности – пыль распавшихся на атомы фолиантов, воск угасших свечей, сладковато-горькое тление былых надежд.