– Улики – ничто, прах, ерунда. Свидетели лгут или боятся. Адвокат… адвокат ничтожен. А толпа… толпа жаждет крови. Давление… – он сжал кулаки, и костяшки пальцев побелели от напряжения, – давление страшное, нестерпимое. И я… я больше не вижу истины. Вижу лишь клетку. Загон. С одной стороны которого – закон, сухой и беспристрастный. А с другой… с другой – ничто, кромешная тьма. И страх. Животный, парализующий страх ошибиться. Завтра утром я поставлю подпись. И этот человек… его или убьют, или сгноят в каменном мешке. Но я… я буду виноват в любом случае. Виновен в его смерти или в собственном малодушии. В предательстве доверия.
Он поднял на Арвида глаза, и часовщик разглядел в них бездну. Ту самую, знакомую ему по многим приходящим сюда душам, но теперь доведённую до самого своего предела, до последней черты, – отчаяние человека, стоящего на краю пропасти и не видящего ни пути назад, ни возможности шагнуть вперёд.
– Мне не нужны ваши часы, мастер. Мне не нужно мгновение. Мне нужна… пауза. Полная остановка. Чтобы услышать наконец не закон, не голоса толпы, а безмолвие. Чтобы услышать… себя. Не судью – человека. Всего один миг. Один-единственный миг вне времени.
Арвид смотрел на него. И та самая пустота, что осталась внутри после утраты личной радости, после потери дара, вдруг заныла с новой, пронзительной силой. Он знал цену. Чувствовал растущий, иссушающий душу ужас грядущей потери. Но вид этого могущественного, ныне сломленного титана, взвалившего на свои плечи не просто груз решения, а бремя чужой жизни, был сильнее страха. Сильнее отчаяния. Сильнее всего.
Молча, не проронив ни слова, он кивнул с той поистине эпической смиренностью, что даётся лишь сильным духом. Развернулся и тяжёлой, мерной поступью направился в подвал. Судья остался ждать. Покорно, опустив голову, как осуждённый, ждущий своей участи на эшафоте, не смея взглянуть по сторонам.