Без стука, медленно, нерешительно, подалась внутрь дверь. И в эту щель ворвался, завывая, порыв студёного ветра, устроивший в проёме дикий, снежинковый хоровод. На пороге, вторгшись в мерное царство времени, стоял мужчина. Длинный, дорогой плащ, не ведавший влаги, облегал высокую фигуру. Не годы, а тяжкие, непосильные решения прочертили на лице его глубокие, безрадостные борозды. В осанке, даже теперь, угадывалась привычная власть, железная воля, приученная повелевать, – но сейчас она была сломлена, надтреснута, согнута под чудовищной, невидимой миру тяжестью.
Вошёл он тяжко, громко ступая по полу, а за ним оживали лужицы тающего снега, словно следы покинувшей его силы. Взгляд, тяжёлый и потухший, скользнул по бесчисленным полкам, уставленным часами, но не увидел ничего, не воспринял их мерного дыхания. Он смотрел куда-то внутрь себя, в какую-то страшную, бездонную пустоту, что разверзлась в самой сердцевине его существа.
– Часы… – произнёс он наконец, и голос, привыкший греметь под сводами судебных залов, прозвучал глухо, устало, выдохшись до последней степени человеческого изнеможения. – Мне говорили… вы даёте время. Шанс на раздумье.
Арвид не ответил. Лишь чуть склонил голову, весь превратившись во внимание. Он узнал этого человека. Узнал по портретам в газетах, по вещающим голосам из радиоприёмников. Судья. Вершитель. Тот, кто вольно или невольно держал в своих руках нити человеческих судеб.
– Завтра… – судья сглотнул ком отчаяния, подступивший к горлу, и отвел глаза в сторону, точно стыдясь своих следующих слов. – Завтра я вынесу приговор. Человеку. Возможно… почти наверняка… невиновному.
Он замолчал, прислушиваясь к грозному, неумолкаемому гулу собственной совести, который заглушал всё остальное.