Мир обрушился с оглушительным, раздирающим сознание рёвом. Звуки, запахи, давящая тяжесть материи – всё это ворвалось, как морской вал в трюм тонущего корабля. Глухой гомон реальности, от которой он отвык, ударил по перепонкам, заставил содрогнуться.
Арвид стоял посреди мастерской. Не шевелился, не чувствуя ни усталости, ни облегчения – лишь привычную, леденящую, вымороженную до дна пустоту, что всегда ждала его здесь, как верная, неотступная тень. Учёного не было. Дверь была закрыта, будто ничего и не происходило, словно тот вихрь отчаяния и прозрения был миражом, порождением беззвучия.
Он сделал несколько механических шагов, и взор, тяжёлый и отсутствующий, упал на верстак, на сложный, разобранный механизм карманных часов. И тогда он попытался вспомнить. Не факт, не сухую последовательность действий – он попытался вызвать из небытия чувство. Тот самый восторг, пьянящий и самозабвенный, от первого собственного, настоящего изобретения. Тот миг, когда десятки шестерёнок, валов и пружин впервые сложились в единый, живой, дышащий механизм, когда его творение обрело вдруг голос – чистый, серебряный, ни на что не похожий перезвон механической птицы. Он помнил, что это было. Помнил схему, повороты ключа, вес инструментов в руке. Но само чувство – эту упоительную радость созидания, эту гордость, детское, священное изумление перед чудом собственного умения – всё это выскоблило, выжгло целиком. Осталась лишь сухая, безжизненная схема в памяти, голый костяк события, лишённый плоти восторга, лишённый трепета творца. Он потерял не память – он потерял нутро, самую душу, что когда-то заставляла его руки творить.