Но уже не та, что являлась учёному в искажённом, рваном зеркале приборов. Не сухие графики, не слепящие вспышки, не столбцы мёртвых данных. Здесь она предстала в своей чистой, оголённой Сути. Совершенной, огненной, немыслимо сложной и в то же время – до душераздирающей простоты – ясной геометрией превращения. То был величественный, непостижимый танец элементарных частиц, космическая симфония, высеченная из самого первозданного пламени бытия. Единое Мгновение, растянутое и превозмогшее само себя, позволившее узреть каждую пикосекунду этого вечного действа, каждый изгиб, каждую рвущуюся и вновь рождающуюся связь – всю сокровенную механику мироздания.
Учёный парил рядом, и сознание, наконец-то освобождённое от тюремных оков медлительной плоти и грубых, слепых инструментов, всецело погрузилось в созерцание этого чуда. Он не записывал – он впитывал в себя, жадно, всей душой, всем существом. Не анализировал – а, затаив дыхание, постигал. Разум, распахнутый настежь, как губка, вбирал в себя не данные, не цифры, но саму сокровенную Истину процесса, его внутреннюю, божественную логику, его чарующую, вселенскую музыку, что невозможно услышать в ослепляющей молнии реального мгновения.
Арвид, безмолвный и невидимый страж, лишь наблюдал. Он видел, как Черты учёного, застывшие в вечности Безвременья, медленно, но неумолимо теряли маску исступлённой, иссечённой мукой агонии. На смену ей приходило иное выражение – ошеломлённое, безмерное, благоговейное изумление дикаря, впервые узревшего море или звёзды. Выражение чистого, незамутнённого познания, достигшего своей наивысшей, экстатической точки. Он, простой смертный, прикоснулся к самому сердцу реальности, к её раскалённому, сокрытому от смертных ядру.
И минуты в этом вневременьи растягивались в часы, часы – в годы, а годы – в целые жизни, отмеренные исключительно для чистого, ничем не осквернённого, абсолютного знания.
Щелчок. Резкий, сухой.