Молча, не проронив ни единого слова, не выразив ни согласия, ни отказа, ни единой чертой своего окаменевшего лица, он развернулся и пошёл к лестнице, ведущей вниз. Учёный, не ожидавший такого немедленного, бездушного повиновения его мольбе, на мгновение замер, поражённый, а затем ринулся было вслед, но его остановил краткий, отрезающий жест Арвида – «Жди». И он застыл, взгляд, полный безумной надежды и священного трепета, впился в спину мастера, как в единственный якорь спасения посреди бушующей стихии непостижимого.
Спуск в подвал был отработанным, выверенным до миллиметра. Хронометр ждал. Сдержанное, голубоватое свечение в полумраке подвала казалось теперь откровенной насмешкой над ничтожным, тщеславным стремлением человека к точности, к измерению неизмеримого. Секундная струйка, неспешная, величавая, плыла в своей стеклянной темнице, безразлично измеряя ту самую вечность, что не нуждалась ни в чьём понимании и не терпела его.
Прикосновение к рычагу. Пронизывающий холод металла, впивающийся в ладонь. Сопротивление скрытых, могущественных сил. Всё это было лишь фоновым шумом великой системы, который он давно научился игнорировать. И волевое усилие, которое последовало, – то была не его воля, не воля уставшего человека. То была воля самого механизма, безличная, абсолютная и неумолимая, как закон природы.
Щелчок.
Безмолвие.
Ничто. Растворение.
Запах масла и металла, этот привычный, плотный, почти осязаемый мир, внезапно рассеялся, уступив место Ничему. Абсолютной, стерильной, беззвучной пустоте, что обрушилась на них всей своей неумолимой, неистовой тяжестью. Исчезла не только мастерская с её пылью и тенями – растворилось, перестало существовать само пространство, сама ткань мироздания. Они застыли, повисли в белесом, безвоздушном, лишённом координат Межвременье, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни грядущего. И в самом сердце этого Ничто, пульсируя живым, нестерпимо ярким сердцем, пребывала Она.
Реакция.