Он поднял голову, чувствуя на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. За окном, сквозь сплошные, беспросветные струи дождя, на противоположной стороне улицы, под чёрным, как сама вечность, зонтом, стояла Она. Стояла недвижно и смотрела прямо на него. Смотрела с безмолвным, тяжёлым, умудренным знанием. И ему почудилось, что её губы, не шевелясь, произносят: «Ты видишь? Видишь теперь, какова цена?»
Он видел. Впервые с ужасающей, леденящей душу ясностью, от которой перехватило дыхание. Его дар, странная и страшная сила требовали платы. И плата эта была вырвана с корнями из глубины существа – его прошлым, его душой, собственной идентичностью, всем тем, что делало его человеком по имени Арвид.
Он отвернулся от окна, этого безмолвного судьи, и снова уткнулся взором в пустую, бессмысленную фотографию, сжатую дрожащими пальцами.
Пауза 4 – для Учёного
Тишина, густая, тягучая, выстраданная, что стала для него единственной и последней вселенной, была вдруг разорвана. Её вспорол нервный, навязчивый стук в дверь – не мольба отчаявшегося, не молитва скрипача, а сухой, отрывистый, безжалостный треск, словно ломалась под напором неведомой силы старая, высохшая ветвь. Стук этот был плотью от плоти человека, чья мысль, опережая тело, рвалась вперед, заставляя пальцы биться о дерево в лихорадочной, нетерпеливой дрожи.
Арвид, чьё сознание, отринув суету мира, давно уже обратилось в гладкий, равнодушный и безответный булыжник, медленно, с великим трудом, поднял голову. Движение было чисто механическим, выхолощенным, лишённым даже тени любопытства – лишь древний, животный отклик на внезапный раздражитель.
Дверь подалась, и в щель, втискиваясь, ворвался мужчина в длинном, пропахшем едкой кислотой и горьким дымом лабораторном халате. Возраст был неопределим: не старый, но лицо – изрытое, испещрённое глубокими морщинами, что прочертили не годы, но яростное, беспощадное напряжение мысли. А за стёклами очков, в глубоких глазницах, пылали, горели лихорадочным, безумным огнём два больших, широко раскрытых глаза. В руках, сжимая с силой отчаяния, он нёс не часы, а ободранный, почерневший лабораторный журнал, испещрённый молниеносными, исступлёнными записями.