– Подождите здесь. – Собственный голос прозвучал глухо, отчуждённо, из другого измерения. – Обдумайте. Подберите слова. Здесь… время течёт иначе.
Спуск в подвал дался на этот раз невыносимо трудно. Ноги стали ватными, непослушными, сердце било в набат, предчувствуя жертву. Хронометр в сыром полумраке встретил безразличным, потусторонним свечением. Ртутная струйка плыла в своем стеклянном русле, безучастная и равнодушная к мелкому человеческому горю, к мукам совести, к разбитым сердцам.
Прикосновение к рычагу. Болезненный укол, вонзившийся в самые суставы, в самое нутро. Давление, на этот раз отягощённое знанием, предчувствием новой, неминуемой потери. Борьба с вселенской неотвратимостью, с самим ходом времени, потребовала еще большего, запредельного усилия – оно рвало жилы, выжимало последние соки, выскабливало душу до дна. Он тянул на себя холодную сталь, противясь всей тяжести миропорядка.
Щелчок.
Тишина.
Замолкло всё. Даже вечный, назойливый шум дождя разбился о непробиваемые стены сотворенного беззвучия. Исчезло мерное журчание сотен механизмов, этот пульс вечности, заглушенный бездной молчания. Осталось лишь собственное, грудное эхо – одинокий барабан, отбивающий такт в преддверии небытия.
Ничто. Полное, окончательное растворение. Влажный камень подвала, пахнущий пылью и старой медью, вдруг сменился под ногами зябким, промозглым холодом сырой земли. Тяжелый и насыщенный воздух, ударил в нос: терпкий запах прелых листьев, сладковатый дым далеких труб и… ладан. Тяжелый, погребальный ладан. Вся эта влажная, дрожащая взвесь мира вибрировала от застывшего, замершего на одной ноте звучания церковного хора – не песнь, а её призрак, её вечный, неразрешимый аккорд.