– Сегодня хоронили. Друга. – Слова давались ему с нечеловеческим трудом, вырываясь наружу обрывками, обугленными, обожженными изнутри. – Прошли вместе сквозь огонь и медные трубы. Сквозь воду и адское пламя. Обещали друг другу… клятву давали… если что… сказать достойно. Не казёнщину. Не эту мёртвую, лакированную ложь. Помянуть живым, своим словом. Последним словом друга.
Он замолчал, сглотнув ком, вставший в горле, ком из стыда и горя. Взгляд снова скользнул в сторону, потонул в расплывчатом пятне на стене, во вселенском ничто.
– Встал я там. Перед всеми. Глянул на гроб. А в голове… провал. Ни единой мысли, только пустота. Лишь ветер в ушах да чёртово, гробовое… молчание. Стоял, как пень, вкопанный в землю. Потом что-то промычал. Про долг. Про честь, про родину. Казённые, пустые, как ореховая скорлупа, слова. Те самые, от которых у него всегда «вставала шерсть дыбом». И всё. Кончено.
Офицер с силой сжал кулаки, костяшки побелели от напряжения, выдавливая наружу нестерпимую боль.
– Опозорил я его. Последний его путь опозорил. И себя. Всего себя. Не смог двух слов связать. Не хватило минуты, возможности… с мыслями собраться. Сосредоточиться не смог, не смог расслабиться, отыскать хоть крупицу того, что чувствовал. Все смотрят. Ждут. А я… я предатель. Не там, не в бою – здесь. В самую последнюю, главную минуту.
Взор его, наконец, вернулся к Арвиду, прилип к лицу. И в глубине этих глаз, на самом дне их выцветшей синевы, часовщик увидел то самое отчаяние, что и в глазах скрипача, тот же животный ужас – но не перед грядущим, а перед невозможностью вернуться в прошлое, чтобы достойно проводить друга. Перед страшным, непоправимым грехом неисполненного долга памяти. Предательством перед ликом вечности.
Решение пришло не мгновенно, не ослепительной искрой, как прежде, а тяжело, мучительно, осознанно. Арвид уже чувствовал цену кожей, нутром, предвкушал ту зияющую пустоту, что оставалась после… На месте материнской ласки, вырванной безжалостной рукой. Но вид этой надломленной силы, этой мужественной и оттого особенно страшной, беспомощной скорби, был сильнее личного страха. Сильнее голоса самосохранения.