Но взор женщины, поднятый от дочери, уже скользнул по фигуре Арвида, стоявшего неподвижно в глубокой тени под козырьком чужой вывески. Взгляд, полный слёз, застилавших глаза, но уже ясный, пронзительный, вопрошающий, переполненный бездонной, невысказанной благодарности, которую невозможно выразить словами. Он встретился с её взором всего на мгновение – и отвернулся, не в силах вынести этого сияния чужого счастья.
Сделав шаг назад, в глубь узкого, темнеющего прохода между домами, ощутил знакомое, леденящее душу головокружение, накатившую волну тошноты. Не физической, нет – душевной. То была мучительная, острая потеря. Не памяти, не мелодии на этот раз. Нечто гораздо более важное, нечто сокровенное.
Он снова стоял в своей мастерской. Давящая, знакомая тишина, нарушаемая лишь механическим перестуком десятков часов, бившим по оголённым нервам. Запах масла, металла и старого дерева. Всё лежало на своих местах, всё было неизменно.
Арвид попытался – с отчаянным, жадным усилием – вызвать в памяти облик собственной матери. Не просто имя, не сухие факты биографии – нет, её живое лицо, склонившееся над детской кроваткой, озарённое тёплым свечением ночника. Тёплые, нежные руки, укрывающие одеялом. Уникальный, ни на что не похожий запах платья – тонкий, сладковатый, какой-то особенный, принадлежащий только ей. Но ничего не возникло. Провал, зияющий и пустынный. Образ был, но плоский, двухмерный, безжизненный, словно вырезанный из пожелтевшей бумаги, лишённый тепла и дыхания. Исчезла та самая, сокровенная, тактильная память тела – живое ощущение её прикосновений, исходящее от кожи материнское тепло, то сладостное чувство абсолютной защищённости, которое она дарила одним своим присутствием. Остался лишь непреложный, безэмоциональный факт, констатация: «была мать». Вся нежность, вся сыновья любовь, казалось, были аккуратно, безжалостно, хирургически изъяты из души, оставив после себя лишь шрам, притуплённую, ноющую боль утраты того, что уже и не вспомнить, не ощутить вновь.