У него было одно мгновение – одно-единственное, вырванное у вечности, – чтобы разглядеть совсем близко, на расстоянии дыхания, лицо этой женщины. Молодое, искажённое испугом, прекрасное в своём абсолютном, застывшем, как в античной трагедии, отчаянии. И он впился в него взглядом, стремясь запомнить навсегда, впечатать в свою душу каждый изгиб, каждую черту этого облика, ставшего внезапно лицом самой человеческой судьбы.
Щелчок. Резкий, сухой.
И тогда мир – взорвался.
Не плавно, не постепенно, а сразу, с гомерическим, разрывающим барабанные перепонки грохотом, точно небесная твердь не выдержала и рухнула вниз. Звук, свет, хаос, – всё обрушилось лавиной, ураганом, исступленным вихрем действительности, вернувшей свой долг с чудовищными процентами. Оглушительный, медный лязг телеги, врезавшейся в тумбу у лавки, дикий треск ломающегося дерева, пронзительное, испуганное ржание лошади, и сразу же – взрыв многоголосого, нестройного крика толпы, этого единого организма ужаса и любопытства.
И сразу – поверх этого хаоса, прорезался новый голос. Женский, высокий, пронзительный, полный дикого, невероятного, можно сказать животного счастья. Рыдающий смех, в котором слышались и истерика, и молитва, и песнь. Арвид, стоявший уже на тротуаре, в тени, видел, как та самая женщина, с силой, способной раздавить хрупкие кости, прижимает к своей груди девочку, осыпает её личико, её волосы бессвязными, стремительными поцелуями, судорожно ощупывает маленькое тело, проверяя его на целость, на реальность. Девочка, сперва испуганная такой бурей чувств, уже улыбалась сквозь слёзы, тыкая пальчиком в сторону катящегося по мостовой алого мячика.
– Он… он оттащил её… – донёсся из густеющей толпы чей-то сдавленный, удивлённый мужской голос.
– Мужик в сером фартуке, куда он делся?..