И он очнулся, стоя посреди улицы. Мир замер. Остановился в своем стремительном беге, как останавливаются часы, чей механизм внезапно наткнулся на невидимую преграду. Телега, та самая, что неслась, как посланница смерти, застыла в метре от него, и колесо её, отскочившее от ухаба, зависло в воздухе, не касаясь земли, бросая вызов самому закону тяготения. Кучер окаменел в немом, беззвучном крике, вожжи в его руках были натянуты, как струны, готовые лопнуть. Пыль, взвившаяся под копытами взмыленной лошади, повисла в воздухе неподвижным, золотистым облаком, удерживаемая дыханием вечности.
И – девочка. Совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Он видел теперь каждую мельчайшую деталь: россыпь веснушек на вздёрнутом носике, аккуратную, выцветшую от стирки латку на плече синего платья, белёсые, тонкие пряди волос, выбившиеся из-под детского чепчика. Видны были её пальчики, уже почти касающиеся поверхности того самого, алого, как заря, мячика.
Женщина – мать – застыла в своём отчаянном, запоздалом броске, превратившись в памятник собственному ужасу. Облик её был искажён не гримасой, а сутью первобытного, невыразимого страха, маской, под которой уже не оставалось человеческого лица. Глаза, широко распахнутые, остекленевшие, видели свершившееся, уже приняли в себя всю боль неминуемой потери.
И тогда он сделал шаг. Движение далось с неимоверным, адским трудом. Пространство вокруг стало плотным, вязким, сиропообразным жидким стеклом, остывающим и посекундно густеющим. Каждый шаг, любое микродвижение требовало нечеловеческих, титанических усилий, каждая мышца, каждое сухожилие в теле кричало от мучительной, разрывающей агонии преодоления. Но он подошёл. Наклонился, чувствуя, как спина гнётся под невидимым грузом. Обхватил руками маленькое, безмятежное тело в синем платьице. Прижал к себе, ощутив под тонкой тканью трепет жизни. Отступил, задом, на два шага назад, к тротуару, к застывшей в вечном броске матери. Поставил девочку на землю, аккуратно, с нежностью развернув личиком от себя, отгородив её своим телом, своей спиной от страшного, замершего навсегда зрелища телеги и вздыбленной лошади.