Не было ни мгновения на подготовку, на сосредоточение. Лишь чистейший, обнажённый до предела инстинкт, вся воля вселенной, сжатая в груди стальной, готовой распрямиться пружиной. Рука, сама собой, вцепилась в тяжелый, живой рычаг. И тут же – чудовищное, всесокрушающее давление, навалившееся сразу, всем непостижимым весом мироздания, которое стремилось раздавить его, стереть в порошок, обратить в ничто. Дикая, рвущаяся из самых суставов, из самых костей боль. Визг в ушах, похожий на вопль самой плоти. И страшное, немыслимое сопротивление – сопротивление хрупкой плоти и сжавшегося в точку человеческого духа – вселенской, безжалостной инерции бытия.
Щелчок.
Безмолвие.
Не просто отсутствие звука, а нечто большее – безумный, космический грохот, крики, скрежет – всё было мгновенно поглощено внезапно возникшим вакуумом безвременья, великой и ужасающей немотой, что воцаряется в сердцевине бури. Всё смолкло, испустив последний дух. И лишь собственное сердце, яростно, отчаянно колотившееся в грудной клетке, пытаясь вырваться на волю, оставалось единственным шумом в этой новой, непостижимой реальности. Оно било в набат, отсчитывая последние мгновения старой жизни.
И наступило – небытие. Полное, окончательное растворение. Казалось, сама материя мира утратила свою крепость.
Стены сырого подвала поплыли, заколебались и распались, как мираж, уступая место иной действительности. Чудовищный гнёт, давивший на плечи всей тяжестью мироздания, внезапно исчез, сменившись стремительным, провальным чувством падения в бездну. Леденящий холод камня под ногами, стал шершавой, неровной поверхностью булыжника мостовой. Запах сырости и масляного металла, его вечные спутники, был сметён, вытеснен густой, еле осязаемой смесью ароматов – свежести сочной зелени, острой вони лошадиного пота, сладковатого духа свежей выпечки из соседней пекарни.