И в нём, в Арвиде, всё оборвалось и переменилось. Реакция оказалась мгновенной, животной, первобытной, до всякой мысли, до всякого страха. Пинцет, зажатый в тонких, чутких пальцах, отлетел в сторону, зазвенев жалобно и ничтожно. Ноги, уже не его собственные, понесли тело к двери, повинуясь единому, страшному порыву. Зрение, привыкшее за долгие годы всматриваться в мельчайшие, скрытые от мира детали, схватило картину целиком, одним ударом, одним страшным всполохом, словно мощный фотографический аппарат, навсегда впечатывающий ужас в сознание.
Узкая мостовая. Несущаяся вниз по склону, как обезумевший зверь, телега, кучер на облучке, уже бессильный, отчаянно дёргающий за пустые, бесполезные вожжи. Напротив, у лавки зеленщика, женщина, замершая в неестественном, порывистом, сломанном наклоне. Раскрытый рот, чёрный от беззвучного крика, который никогда не будет услышан. И между ними, в самом центре этого ада, – маленькая, хрупкая фигурка в ярко-синем, небесном платьице. Девочка. И тут же – игрушечный мячик, алый, как капля чистой крови, беззаботно катящийся по мостовой. Её ручонка, доверчиво и наивно протянутая к нему. Полная, блаженная, безмятежная увлечённость, ещё не осознающая чёрной, нависшей тени, накрывающей её сзади тяжёлым, смертоносным крылом.
Расстояние. Время. Скорость. Мгновенные, острые, как лезвие, вычисления, лишённые всякой человечности, промелькнули в сознании, вынеся свой беспощадный вердикт. Никто не успеет. Никто. Такова воля слепого рока.
Разворот. Спиральная лестница в подвал. Пролёты, сливающиеся в сплошную, тёмную, засасывающую полосу. Ступни, едва касающиеся отполированного, бездушного камня. Дверь, распахнувшаяся, казалось, от одной лишь отчаянной мысли, от последнего усилия воли.
И он. Хронометр. Пульсирующий в сыром полумраке подвала, как второе, теперь уже его собственное сердце. Ртутная нить секундной стрелки, плывущая вперёд с неумолимым, божественным спокойствием, отсчитывающая последние мгновения чужой маленькой жизни.