И он наблюдал. Наблюдал, как юноша, словно во сне, движимый последней, отчаянной волей к жизни, медленно, очень медленно опускает инструмент. Дрожащие, но уже обретавшие какую-то новую, стальную твердость пальцы находят в кармане футляра запасную струну. Ловким, выверенным до автоматизма движением – о, сколько тысяч раз он проделывал это в обыденной жизни! – заменяет порванную, эту нить его собственной судьбы. Подкручивает колки. Всё это – в гробовой, нереальной, божественной тишине, где слышен лишь шелест собственной крови в жилах. Возвращает скрипку на место. Принимает прежнюю позу. И на лице его – уже не панический ужас, но сосредоточенная, отрешенная, священная серьёзность воина, идущего в последний бой. Полная, абсолютная готовность.
Секунда. Ещё одна. Священнодействие, свершившееся в остановленном сердце мира, было завершено.
Щелчок. Резкий, сухой.
И мгновение, вздернутое страшной силой, рванулось вперед, помчалось вскачь, наверстывая украденные минуты.
Оглушительный грохот ворвался в уши Арвида, грубым, сокрушительным валом – нахальный, победный аккорд, взятый невидимым оркестром, легкий, постыдный шорох дорогой одежды в зале, собственное, хриплое, запыхавшееся дыхание. Он стоял один, как столп, посреди своей мастерской, ровно на том же месте, у своего верстака, будто не шевельнулся и на пядь. И этот привычный шум, этот разноголосый хор многочисленных и разномастных часов, болезненно бил по барабанным перепонкам, возвращая к реальности, что казалась теперь убогой и плоской. Воздух снова пах деревом и маслом, старым и надежным. Никого. Дверь плотно закрыта. И следов на глянцевом полу – ни единого отпечатка ботинок того юноши, ровно его и не бывало.
Словно ничего и не было. Ни отчаянного, нервного стука, разорвавшего тишину, ни сбивчивого, полного слез рассказа, ни самого юноши с футляром, этого вестника из другой эпохи.