Стены мастерской, его крепости, поплыли, потеряли четкость, как изображение на мокром, дождливом стекле, уступая место иной реальности. Каменный, надежный пол ушел из-под ног, распался в небытии. Пропали родные, привычные запахи – масла, старого дерева, металла, сменившись призрачными, чужими ароматами: воска, лакированного паркета и острого, сладковатого, до тошноты знакомого запаха сценического волнения, пота и страха. И гул. Гул множества сдержанных, затаенных вдохов и выдохов, вибрирующий в застывшем воздухе.
И он, Арвид, стоял уже не в подвале, но в глубине затемненного, огромного зала, призрак в царстве теней. А на освещенной сцене, залитой ослепительным, безжалостным светом – тот самый юноша. Скрипка под подбородком, смычок занесен для первого, рокового, так и не состоявшегося взмаха. Лицо замерло в маске предельного сосредоточения, в агонизирующем ожидании чуда, которое не спешило являться. И – она. Лопнувшая струна. Ее обмякший, мертвенный, предательски провисший конец был виден так ясно, точно на него было направлено всё сияние мира. Зрители в первых рядах, эти судьи и жрецы, застыли в немой, слегка презрительной, предвкушающей гримасе. Дирижёр, председатель комиссии, главный жрец, с подчёркнутым, каменным безразличием поднял бровь, готовый изречь свой безапелляционный, конечный приговор.
Мир превратился в фотографию, в стоп-кадр, в совершенный, неподвижный и бесстрастный кристалл вечности.
Арвид был призраком на этом пиру чуждого ему краха, незримым свидетелем агонии. Шаги его не издавали ни шороха, не оставляли следов на паркете, что был тверже льда. Лишь собственное сердцебиение, гулкое, одинокое, мерное, как перестук молота о наковальню судьбы, нарушало это вселенское, священное безмолвие. Он приблизился к сцене, и зрение, обостренное до сверхчеловеческой остроты, разглядело мельчайшие детали – капли пота, застывшие как жемчужины на виске юноши, одинокую пылинку на темном плече дирижёра, застывшую в луче софита.