Одно слово, обрубленное, лишенное всяких оттенков. Он повернулся спиной, спиной ко всем надеждам и отчаяниям этого мира, и направился в подвал. Сырость, въевшаяся в камни за столетия, ударила в ноздри могильным запахом. Холодный, неподкупный металл двери отозвался неприятным прикосновением. И – ОН. Хронометр. Исполинский, пульсирующий в сыром полумраке собственным, немигающим, не знающим пощады сиянием. Взгляд Арвида, оценивающий и безрадостный, упёрся в плавное, божественное скольжение ртутной секундной стрелки, отмеряющей поступь вечности.
И тогда – прикосновение. Кончики пальцев легли на рычаг маховика, и кожа ощутила ледяной ожог абсолютного нуля. Давление. Возникшее сопротивление было чудовищным, сокрушающим, будто он пытался плечом столкнуть с оси саму Землю. Невидимая стена, упругая и плотная, встала на пути. Многотонная, адская тяжесть наполнила каждую мышцу, каждую клеточку тела; он услышал глухой хруст собственных позвонков, почувствовал, как глаза наливаются горячей кровью. И тогда вся его воля, собранная в одну точку, заостренная в иглу, вонзилась в самую ткань мироздания, вознамерившись разорвать ее во имя человека.
Щелчок.
Тишина.
И мир застыл.
Безмолвие обрушилось на него не как отсутствие шума, но как нечто материальное, абсолютное, вакуумное, вырвавшееся из самых недр остановившейся вечности. Оглушительное своим абсолютным беззвучием. Поглотило, вобрало в себя всё. Исчезло мерное, убаюкивающее тиканье сверху, тот самый размеренный оркестр, что задавал ритм бытию. Пылинки, всего мгновение назад кружившие в золотом луче лампы, застыли, превратившись в вечную, неподвижную, сияющую взвесь, в драгоценную пыль распиленного алмаза вечности.
И проявилась бездна. Полное, безраздельное растворение.