Но дверь распахнулась, впустив в святилище вихрь стылого, промозглого воздуха и весь сумрачный запах улицы – мокрого камня, прелых, покорно умирающих листьев, терпкого пота и страха. На пороге, как призрак, выхваченный из этой тьмы, стоял юноша, почти мальчик, прижимающий к груди футляр скрипки с какой-то исступленной, последней надеждой. Лицо было белым, истерзанным внутренней бурей, глаза расширены до предела, влажные от слёз – не различить, то ли отчаянья, то ли осеннего дождя. Дышал он прерывисто, судорожно, всем своим изможденным существом.
– Мастер… – выдохнул он, и голос, сорвавшись, бессильно потонул в шепоте, в котором слышался хрип последнего издыхания. – Они… даже не посмотрели… Не дали возможности… Лопнула струна… Всё… Всё кончено…
Слова, обрывочные, окровавленные, спотыкались, наскакивали друг на друга, вырываясь клокочущим потоком исповедальной, немой мольбы. Вся история извергалась наружу: прослушивание, Академия, единственный шанс, годы каторжного, святого труда. И – чудовищная, нелепая, слепая случайность. Ля. Роковая нота. За секунду до вступления. Вся судьба, вся карьера, перечёркнутая одним глупым, хлёстким придушенным вскриком порвавшейся струны.
Арвид слушал, не шевелясь, превратившись в слух, в сосредоточенное, ясное внимание. Не сочувствие – нет, нечто иное, древнее, тяжёлое, поднималось из самых глубин его, из тех темных колодцев, где десятилетиями копилась серая пыль одиночества и молчаливого наблюдения. Зрелище этого чужого, голого, абсолютного отчаяния, этого животного, бездонного ужаса перед слепым ликом судьбы, рождало в нем не жалость, но странное, мистическое узнавание. Безмолвный, страшный диалог завязался между собственной, накопленной, выстраданной опустошенностью, и этой свежей, обжигающей, кипящей болью. И решение, твердое, как алмаз, созрело мгновенно, родившись из самой сердцевины этого внезапного родства.
– Жди.