И это знание – единственное бессмертие, единственная награда, единственная цель. Знание, которое познают не в книгах, а проживают всеми своими воплощениями, всеми нервами всех своих воплощений, пока не останется ничего, кроме этого знания – вечного, как шелест листьев на ветру, который никогда не смолкал и никогда не начинался.
Часовщик
Наполненность мастерской «Хронос» была особого свойства – не ритмикой отсчёта, а скорее его отточенной, выверенной сущностью. Воздух, густой от запахов старого дерева, латунной пыли и ворсистого, тяжёлого аромата машинного масла, колыхался под мерные вздохи маятников. Каждый циферблат на полках, каждый механизм вёл свой счёт – неторопливый валдайский перезвон, звонкий перекат тибетских гонгов, надменное пощёлкивание швейцарского хронометра. Всё вместе сплеталось в стройную симфонию Вечности, величественный и равнодушный хор Времени, где человеку отводилась роль скромного слушателя.
В этом пропахшем временем пространстве, среди стеклянных колпаков и верстаков, уставленных хрупкими инструментами, двигалась одинокая фигура. Длинные, иссечённые тонкими шрамами пальцы с болезненной бережностью касались витрин, смахивая невидимые пылинки, поправляя уже и без того идеально выставленные стрелки. Жесты, точные, выверенные, лишённые суеты. Каждое прикосновение – ритуал, молчаливое соглашение с безжалостной материей, подчиняющей себе миры.
Владелец этих рук, Арвид, давно уже стал частью интерьера – таким же отполированным годами, тихим, неизменным. Седые пряди, стянутые в тугую косу, морщины у глаз, прочерченные не годами, но постоянным пристальным осмотром мельчайших деталей. Взор, обычно потухший, обращённый внутрь себя, зажигался лишь при виде особенных экземпляров – тогда в глубине пепельных зрачков вспыхивал жадный, рассудительный огонь интереса.