И приняло её дерево. Не как чужую боль, а как свою. Ибо это и была его боль, боль прошлого «я». Но теперь, пропущенная через призму нового, древесного сознания, преломилась она иначе. Поняло её дерево. Не умом, а всей своей сутью, ощутив её ничтожность и величие одновременно. Чувствовалось, что эта тоска – всего лишь мгновение, всплеск на бескрайнем океане бытия, капля в великом круговороте воды, углерода, страдания и любви. Оно приняло её в себя, как принимает дождь сухая земля. Впитало, пропустило через свои фильтры, очистило от личного, частного, превратило в нечто большее – в сострадание, в знание, в саму плоть ствола.
И последовал ответ. Не словом. Слова были мертвы и бессмысленны. Ответило оно тишиной. Но не пустой, а насыщенной, глубокой, обволакивающей тишиной леса, в коей слились шепот листьев, гул земли, пение звёзд и безмолвная, вечная мудрость роста. Обняло человека не ветвями – своим присутствием. Своим спокойным, незыблемым стоянием здесь и сейчас. Своим знанием того, что и эта боль войдёт в почву, станет частью корней, перерастёт в новую древесину, в новый лист, в новую жизнь. Отдавало человеку не утешение, а часть своего безвременья, своей устойчивости перед лицом вечности.
Человек вскоре ушёл. Шаги его затихли в ночи. А древесный великан остался. Стоял он, впиваясь корнями в тёмное лоно планеты, простирая ветви в бескрайнюю звёздную бездну. Не было в нём ни радости, ни печали. Пребывало в нём состояние, превышающее и то, и другое. Состояние бытия. Полного, цельного, трагического и прекрасного в своей неумолимой правде.
Чувствовалось, как по коре ползёт муравей – целая вселенная с её войнами, трудами, рождением и смертью. Чувствовалось, как далеко-далеко, на другом конце земли, падает в океан айсберг, и лёгкая дрожь от этого падения, пройдя через ядро планеты, отзывалась в самых глубоких корнях. Чувствовалось, как стареет солнце, как рождаются новые звёзды, как время, не линейное, а круговое, вьётся вокруг годовыми кольцами.