Смерть Фичино в 1499 году совпадает с появлением первых полных колод Таро. Это как если бы его ученики, лишившись учителя, решили зашифровать его идеи в картах – на случай, если инквизиция доберется до книг. Ведь что такое Таро, если не иллюстрированная версия его главных тезисов? «Бог есть свет, разлитый во всем» (карта Солнце); «Зло – недостаток добра» (Дьявол как тень, исчезающая при зажженном факеле Отшельника); «Любовь движет звездами» (Звезда, указывающая путь через тьму). Даже иерархия придворных карт – Паж, Рыцарь, Королева, Король – напоминает лестницу восхождения от материи к духу, которую Фичино описывал в письме к Джованни Кавальканти.
Главный парадокс: Фичино, мечтавший примирить веру и разум, вряд ли одобрил бы использование «его» символов для гадания. Но он бы оценил, как Таро превращает философию в практику. Его «духовные упражнения» требовали долгих лет медитаций; карты же дают мгновенный доступ к тем же архетипам – пусть и через упрощение. Вытаскивая карту Силы с женщиной, открывающей (или закрывающей?) пасть льву, вы не предсказываете будущее – вы повторяете фичиновский ритуал: укрощение животной природы через созерцание образа.
Возможно, истинное влияние Платоновской академии на Таро – не в конкретных символах, а в смелости соединять несоединимое. Фичино показал, что христианская мистика не противоречит магии, а аристотелевская логика – поэзии. Таро стало игровым полем для этой интеграции: здесь библейский Страшный суд соседствует с египетскими обелисками, а греческие боги носят одежды ренессансных купцов. Это мир, где, как писал Фичино, «всякая истина рождается из столкновения противоположностей» – потому-то в колоде так много пар: Солнце и Луна, Император и Императрица, Справедливость и Милосердие.