Платоновская академия была местом, где христианские догмы переплавлялись в философские метафоры. Возьмите фичиновскую интерпретацию Эроса: не просто любовь, но сила, влекущая душу к Божественному. Теперь взгляните на Аркан Влюбленные. В ранних колодах там изображен юноша между двумя женщинами – добродетелью и пороком. Но к XVII веку сюжет меняется: ангел благословляет союз, как в мифе о Психее, который Фичино активно обсуждал. Это уже не выбор, а мистический брак души с высшим началом – чистая платоническая аллегория, поданная через христианскую иконографию.
Важнее всего то, как Фичино работал с образами. Его магия образов – попытка через созерцание символов (звезд, статуй, диаграмм) пробудить в душе память о божественном. В «Стяжании жизни с небес» он описывает, как медитация на планетарные печати может изменить сознание. Таро, по сути, предлагает тот же метод: расклад как цепочка образов, запускающих ассоциации, где Иерофант становится не папой, а внутренним учителем, а Колесо Фортуны – не судьбой, но циклом перерождений. Даже техника «чтения» карт напоминает фичиновские упражнения по декодированию аллегорий у Данте или Вергилия.
Но был ли прямой контакт между Фичино и создателями Таро? Скорее всего, нет (по крайней мере, ничего об этом неизвестно). Однако в тесной Флоренции, где банкиры Медичи спонсировали и философов, и художников, идеи витали как пыльца от цветов. Художники, иллюстрировавшие карты, могли слышать разговоры о платонической любви за обедом у заказчика. А образы Таро – те же фрески Боттичелли, только портативные. Взгляните на Императрицу: ее трон украшен крылатыми львами, как палаццо Медичи; на платье – узоры из гранатов, символа воскресения у Фичино. Она не правительница, она – воплощение anima mundi, мировой души, о которой он писал как о посреднице между Богом и материей.