с чернилами и я
сел на пол, невдалеке от стола, готовый к выполнению своего
поручения. А Идиот уселся рядом. 'Паспорта у меня нет' —
шепотом сообщил я ему. — 'Я знаю, — также шепотом ответил он, —
просто я дурак.' 'Это увлечение?' 'Нет, направление. Умные
тянутся к дуракам, а я — к умным.'
— Посвятим заседание совершеннейшей задаче познания Смысла
всех явлений и выявления вины каждого из нас в его искажении.
Зал заволновался, шум сопровождался восклицаниями, а Идиот
зашелся в хохоте:
— Искажения не имеют вины, являясь явлением Смысла!
Поднялся невыразимый гвалт.
Смысл мне напомнил о Блаженном.
Прошло немало времени, как он ушел в неизвестность. Уже
наступила зима. Я по заданию начальства приступил к выполнению
его задач на новом для меня объекте. Дурдом живет своей
загадочной жизнью, пациенты, санитары, врачи и даже
обслуживающий персонал погружены в общие свои проблемы,
выявляющие привод самодвижения в поиске места успокоения
кровоточащих ран умов и сердец.
Я верил, что только сюда рано или поздно закатится
Блаженный. В мире нет ему места. Поэтому и носил постоянно с
собой потемневший философский камень. Сегодня он вел себя
беспокойно и беспорядочно вспыхивал в кармане слабым изумрудным
угольком.
Философ жестом унял словопрения.
— Представителем обвинения сегодня выступит Поэт.
Из мрака вышла нескладная долговязая фигура. Рубище,
длинные, неряшливые волосы и узкая, редкая бородка. Рука
тряслась, глаз подмигивал.
— Прошу Вас, изложите свое дело, — предложил Философ и
осторожно посмотрел на вериги, свисавшие с худой шеи.
— Господа Великий Синклит! — начал Поэт. — Все меняется,
все движется. Неизменен абсурд. Крайняя необходимость принудила
меня обратиться к вам. Помощи ждать неоткуда. Если и вы мне
откажите в ней, даже ад не растопит лед. Освободите от моего
наваждения!
Мальчиком я услышал странную историю, которой и не придал
особенного значения. Меня волновали краски музыки и музыка
тишины. Я писал сонеты, вирши, стансы, непостижимый мир грез
кружил голову сладким дурманом. Я отдавался музам поэтической
гармонии.
Но постепенно в облаке озарений стали проявляться
позабытые образы той драмы. Ненавязчивые, как некий подтекст
обусловленности искусства, они как бы будили мое пренебрежение
к ним и этим сковывали мое воображение. Они приближались,
кружились, издевались, никогда не переходя границы осязания.
Они стали ненавязчивым навязчивым проклятьем. Я хватал их
руками, впивался умом, бился в истерике! Но попытки разгадать
их незатейливый смысл были безуспешны. Он был мне недоступен.
Ходил и спрашивал у незнакомых, стыдясь своих, обращался к
врачам, к блестящим умам. Но бесполезно. Все впустую. Бесился,
искал зашиты у бога в церквях. Увы! Наконец, я оказался здесь,
рядом с вами, и чувствую — Провиденье мне дало шанс. Вы — моя
последняя надежда.
— Мы слушаем Вас, в чем Ваше горе?
— Та странная история проста, быть может до смешного. Но
смейтесь, что ж. На все согласен я. Но дайте, дайте ее смысл! И
как она могла бы статься!
'У попа была собака, он ее любил,
Она съела кусок мяса, — он ее убил.'
И об этом оповестил всех в надгробной эпитафии! —
Руками Поэт сжал голову.
— Бессилен разум мой понять. Как можно осознать любовь?
Как можно содержать в голоде, будучи состоятельным, прирученное
безгласное животное, наделенное незащищенной душой ребенка, и
при этом любить его! Любовь питается страданьем? В любви, что
ж, таится злоба? Как мог священнослужитель любви предпочесть
убийство твари божией в угоду пораженного страстью жадного
чрева своего. Убить. Противу просьбе бога: 'не убий'! И
торжеством своим над богом упиваться, цинично надпись написав
на скорбном камне. О том, как спровоцированное им, попом,
преступление удовлетворило святую жажду кары. И значит — кара —
есть