— Разве ты не видишь, что современная любовь потеряла
себя? Любовью называют случку. Она может только оскорбить. Она
оторвалась от своих изначальных корней.
А Маша будто бы стене.
— Ты говоришь о зачатии детей?
— Я говорю о том, что любовь сбилась с дороги поиска
абсолютной, а не сопутствующей в виде зачатия детей, цели,
дороги, намеченной природой созданием двух противостоящих начал
для продвижения к той цели. Мы отказались от поиска в ней себя
и сбились на постельно-бытовые кольца. Секс и дети — вот и вся
она.
— Зачем так сложно? Вот мое обнаженное тело. Разве оно не
пленит? Как ты можешь быть холодным?
— Никакая конкретная женщина не может разогреть меня. Их
призывы леденят.
— Ты боишься собственных эмоций?
— Они безумствуют во мне, как легионы пьяных вакхов. От
них спасенья нет. Но они требуют натурального продукта. Нет, не
конкретной женщины, — она лишь тень, — а женского начала в
чистом виде! Такого, что сотворило всех женщин и составило их
соль, предельное отличие от мужчин. Встречаясь с любой из
женщин, я ненавижу время, отданное ей. Потому что в ней всегда
обман. Она — лишь часть. Ее мне мало!
— Тогда ты женоненавистник. И обречен прожить в мученьях.
— Нет, не так. Я ненавижу жалкую конкретность. А женщины
все олицетворяют ее, словно скользят по ней. И то, что мне в
действительности надо, к чему я испытываю трепет неземной
любви, то — истинное женское начало — представленное во всех
трагедиях и драмах сразу, представленное в горениях,
лукавствах, заблужденьях, представленное во всех творца
явлениях любви, от безыскусного доверия без граней и шторма
жесточайших битв, до взрыва бешенства Вселенной, что царствует
повсюду, как восторг, того, что надо мне — его ни в ком
конкретно нет.
— Ты мне напоминаешь Отелло Шекспира.
— Он задушил ее действительно за обман, но не обман
неверности в любви. Она не сумела сыграть роль истинной
женщины, сдав позиции ее. В ней умерла страсть его игры или ее
в бедняге и не было вовсе. Выйдя на поле шедевра, Дездемона не
подняла ей брошенный вызов неистовой любви. На ней была пустая
оболочка. И не взяла подъем. Чем выбила из строя мавра. Величие
трагедии Шекспира заключается в том, что она содержит шифр,
разгадку бытовых явлений, как следствие падения с космических
высот, когда расходятся опоры.
— Мне кажется, что ты отрицаешь саму возможность любить.
Поскольку некого любить.
— Любовь — божественное благоволение, исходящее от
Всевышнего, как награда. Я — часть Вселенной и полностью
принадлежу ей. И нет меня другого. В мире есть одна
единственная любовь. И все, что происходит в мире, — истечение
ее. Многочисленные истории человеческих привязанностей и
страстей — ее фрагменты или тень. Так вот я — участник той
обобщенной любви и только ей полностью принадлежу. Как некого
любить? А женское начало во Вселенной? А весь бездонный мир? А
вся судьба Вселенной- не боль всех настоящих чувств, что слиты
с ней?
Как можно мечтать о некой малой части, находясь у ног
большого? Зачем мне малое, когда с большой любовью кипеть я
буду в смертном и бессмертном.
— Но где тот бог, который так и мне позволит? Кто озарит
отсутствием границ, как страха бездны жизни — смерти?
В это время взрывом разлетелась дверь в комнату и в проеме
оказались люди в милицейской форме, белых халатах и с ними —
Витя-Прыщ.
Безумный махнул рукой, будто желая изгнать наваждение. И —
Маше.
— Если нет богов, которых ты знаешь, молись смерти. Моли
расположения ее к тебе. Вглядывайся в нее и она откроется тебе.
Истина за гранью. Там, за тончайшей ее пленкой буду я. Я же
буду вглядываться через нее в тебя. Мы увидим, почувствуем друг
друга и ты ощутишь, что нет ничего страшного ни в смерти, ни в
жизни. Опасности нет вообще. Страх предназначен для рабов
своих. А несчастье — вторая часть его. Ни