и стали промывать насосом систему.
— А теперь, — говорят, — бегай по дому и нюхай, где
пахнет.
Сам дьявол не поймет, чем только в том доме не воняло.
Было признано, что все прошло нормально. Поймали какую-то
общественницу и она подписалась, что у нее к нам никаких
претензий нет.
'Героический век!' — почему-то подумалось мне тогда.
Того Блаженного из метро я увидел избитого и выброшенного
из милиции, сидящего на корточках у ее стены. Я подошел к нему
и сел рядом. Закурил и неспешно завел разговор.
— Я знаю тебя. Ты Блаженный.
Тот посиневшим глазом смотрел на землю и, видимо,
соглашаясь, молча кивнул.
— Ты, парень, — продолжал я, — видать, не можешь жить без
неприятностей. Впрочем, оно понятно. Каждый имеет право на
собственное несчастье. И потому ищет его повсюду. Тебе
обязательно надо быть здесь?
— Я не знаю, где мне надо быть. — ответил тихо.- А кто это
знает?
— А почему бы не пойти домой?
— Здесь мой дом.
— Милиция? Тюрьма — твой дом?
Он глазами пустыни посмотрел вокруг и вздохнул:
— Мой дом повсюду, где я есть. А я всегда в тюрьме. Я даже
ношу ее с собой, она во мне, и не могу вырваться из своей тупой
ограниченности! Мне к свету надо — в грязи сижу. Ноги, руки
перебираю, но вяжет она! Воплю о свете с мешком на голове. Душа
обгрызана, живот я ненавижу. А в окружении какой-то бред.
Милиция — нам зеркало. Она показывает нам нас же схематично.
— Бред не имеет отраженья!
— Наша болезнь демонстрирует самую себя нам же яснее всего
во всей кровавой ясности не в какой-нибудь печати, а именно — в
милиции. В органах воздействия на нас. Милиция — не
инопланетяне! Это — мы! Наши отцы, братья, маленькие мальчишки,
попки которых мы отмывали. И вот он бъет меня резиновой палкой,
мной же сделанной, с такой ненавистью, словно у него никогда не
было матери, не было брата, любимой, как будто его кто-то
вырастил в колбе! Или вытащил из ада. За просьбу мою прочесть
мне их же обвинение, которое я должен был принять. Безысходная
тупая злоба образовалась в моем доме.
Печать беспомощна в освещении природы человеческой
низости, породившей эту же самую печать. Что останется печати,
если вдруг порок исчезнет? Она и требуют от окружения
компенсации сволочизмом. Дай преступление любой ценой! Чтоб на
обличении заработать. И вал насилия идет. Никто не скажет, для
чего. В порядке видится покорность, с регламентом страха и
ненависти. 'Человек рожден для счастья'. Взять счастье и перья
ощипать, чтоб вглубь вглядеться! Что в нем? Был классик прав:
'Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой!'
Я видел, что Блаженный распаляется. Его надо бы увести от
этого опасного места, где мы птенцами у пасти сидим.
И я вмешиваюсь в монолог.
— Люди, что обидели тебя, не виноваты в том, что они, не
понимая того, обречены быть жертвами происходящей революции
жлобов. Идем со мной. Движенье нам поможет.
Мы поднялись и я его повел к себе.
— Ты, Дворник, видно хочешь навести порядок в моем уме.
Спасибо, ненапрасный труд. В моем уме, действительно, порядка
мало. Откуда взяться порядку для него?
— От природы, например. Совершенная гармония есть в ней.
— Глупость, Дворник, то, что дуракам кажется умным. Раз у
гармонии больные дети, то не гармония она. Совершенство
единственно. Как истина. И потому не может плодиться, чтоб
далее поиски себя продолжить. Да кому известно, что есть
гармония и совершенство? Где Философский Камень смысла?
— Зачем он тебе?
— Чтоб остановить безумие, происходящее в моем доме.
— Блаженный, безумие поддерживает самое себя, найдя в себе
восторг. Оно будет биться за себя. Даже жизни положит, чтоб
только не кончаться. Как безумие наркотического дурмана.
Человечество в таком дурмане. И не захочет выйти из него.
Невероятное усилие нужно для его спасения. Посмотри: люди
воруют,